Скорбящая вдова
Шрифт:
— Добро, Иван, сие понятно, — распоп участлив был. — Ты муж служивый, подневольный. Коль есть указ, так исполняй, — и мимо полуголовы в ворота. — Зла и насилья не чини, не то царю скажу. А ныне в сруб пошел. Горюю вот, жива ли братия? Духовник, старец Епифаний?
Стрелецкий полуголова стоял с открытым ртом.
А Аввакум скорее к срубу, там встал на четвереньки и, верно, будто пес, стал снег отрывать от входа. Пилат снаружи запирал, чтоб узники не зрели света, лишь раз в седмицу двери открывали, давали хлеб с водой, зимою же со льдом, и так из года в год. Безмолвные страдальцы не роптали, молились тут, сходились в рукопашной с хладом, вкушали то, что Бог послал и тут же испражнялись. И токмо тесен был сей темный мир, и посему не свычен — все остальное было, как во всей России.
Великотелый Лазарь, казненный, как и старец, помимо речи, давно уж слух утратил, зренье и ныне восседал средь сруба, словно болван. Однако Епифаний, напротив, во мраке видеть стал и Аввакума в тот час признал, однако же рукою заслонился и вдруг отчетливо сказал:
— Дверь затвори, брат. Света много…
Сомнение возникло: уж старец се ли, безъязыкий?
— Да ты ли, отче Епифаний? — он дверь прикрыл.
— Да я, брат Аввакуме…
— А как же говоришь, коли язык?..
— Отрос язык…
— Ох, святый Боже! — в ноги повалился. — Воистину, святой! Аз, грешный протопоп, сие свидетельствую!
— Ну, будет, брат. Добро, живым вернулся…
По голове погладил, и Аввакум в тот час заснул прямо у ног духовника. И сон ему приснился, дурной, греховный, будто в постели он, на пуховой перине, укрыт лебяжьим одеялом и все бело — вовек не почивал подобно! Пожалуй, ложе патриарха, широко и просторно, и так блаженно и легко. Но обернулся — свят-свят! — рядом не Марковна — вдова Скорбящая! Растелешена и простоволоса, рукою к себе манит, поди ко мне, духовник, позри, как я прекрасна. Да вдруг как закричит — дитя хочу! Дитя хочу! И в тот же миг проснулся, в поту и страхе.
— Боже, сохрани!
— Кричишь во сне, измучилась душа, — услышал голос старца.
— Помилуй, отче! — и к руке припал. — Заснул я невзначай… Покаяться хочу. Уж год без покаянья, в грехах погряз, аки в грязи…
— Ты ровно блудный сын…
— Ох, наболело — страсть! Терпение утратил.
— Ну, с Богом, коли так.
Он спохватился и котомку скинул.
— Безмудрый я! Невежда неспособный! Нет мне прощенья перед людьми и Богом… Вот в сих руках была святыня! Евангелие Матфея, собственноручно писано. Господь послал, никак иначе! Я в тот же час узнал, откуда у разбойников святыня — из Приданого Софьи!.. Нет бы назад бежать в тот час, к тебе, да я в Москву пошел. Гордыня обуяла, замыслил отыскать всю Истину и у царя отнять, поскольку недостоин. Владея Истиной, мы бы Россию всколыхнули! Народ бы встал против царя и новой веры!.. Да неразумный был, утратил! Не то, что Истину, но и ее частицу — Евангелие Матфея. За журавлем погнался и выпустил синицу… Казни меня!
Чувств не сдержавши, Аввакум заплакал, а Епифаний тяжело вздохнул:
— Се худо, брат… Ты верно мыслишь, мы бы всколыхнули не токмо Русь — весь православный мир… Ну, ладно, не сыскал Приданого, но как же ты Евангелие утратил?
— К тебе уж из Москвы бежал… В часовенке схватили…
— А где Приданое теперь? В Успенском?
— Да нет его в Успенском! Нет его и там, куда спрятал царь. Одна утеха нам, отняли Истину. Тишайший ею не владеет! И злобен по сему и гневен! Меня упрятал в яму…
Старец вскочил, потом сломался пополам и тихо сел.
— Кто же отнял?
Исповедальник слезы вытер.
— Неведомо сие. Слыхал, болтают, мол, де, греки Приданое забрали. Не зря их туча налетела, попы, митрополиты, Паисий Лигарид. Никто не может сладить, творят, что вздумают… Иные говорят — поляки умыкнули, тогда еще… А государь не знал и лишь теперь хватился… Аще есть муж один, боярин Вячеславов. Служил в приказе у Бориса, казну хранил… Сдается мне, он Истиной владеет. Молва была, Тишайший замуровал его и ежедневно пытает сквозь окно. То ли как вора, то ль за что еще…
— В сем срубе сидя, нам не прознать, где Истина сокрыта…
— Коль надобно бежать, то побегу опять!
Почудилось, во тьме глаза его блеснули, глас старческий стал строг.
— Покуда нет нужды! Кто отнял Истину, тот знает, что сотворил. И верно, так упрятал, и в век не сыщешь. След обождать. Коль похититель сей достойный муж и праведник, о Приданом и слова не услышишь. Се будет наш товарищ. А ежели он вор и проходимец, тем паче, иноземный поп, чрез год иль два молва пойдет, хоть уши затыкай, — испил воды и помолчал. — Ты вот что мне скажи… Почто Тишайший отпустил тебя? И вольным будучи, зачем ты в Пустозерск вернулся?
— Ох, отче Епифаний, сие беда! Сгубить замыслил! Покуда в яме я — царю опасен; на воле же — глаза всяк колет, мол, сговорился с государем, отрекся от судьбы и от раскола! Не отрекался я!
— Да верю, брат… Хитро, хитро придумано. Да мыслю я, сгубить замыслил не тебя — суть, весь раскол. Пока нас в срубах жег, пока в воде топил, мы крепость не теряли. Народ, позревший на сие, неправду видел, укреплялся и следовал за нами, в огонь и в воду. А ныне на Руси кто добровольно на костер взойдет, егда сам Аввакум на воле?
— И по сему я в Пустозерске.
— Ну, государь Тишайший! Какие сети сплел, ловушек сколь поставил! Куда бы ни ступил, повсюду волчьи ямы… Откуда хитростей набрался?
— А немцы научили! Их при дворе полно…
Молитвенник и схимник-душевидец, великий прозорливец, чьих слов страшились царь и иерархи, вдруг замолчал, ибо растерян был. Пожалуй, час сидел безмолвным, и чудилось, заснул иль вновь утратил речь, однако глубоко вздохнул и вопросил с тоской:
— Что станем делать, брат?
— За сим я и пришел. Коль надобно, в Москву уйду, чтоб Истину сыскать. А то юродивым прикинусь, чтобы срамить царя и вдохновлять народ. Коль пострадать за веру — до смерти пострадаю, вкупе с тобой. Как скажешь, отче, так и будет.
Но старец будто бы не внял.
— Ты сон царю поведал?
— Какой? — распоп насторожился, поскольку вспомнил, как возлежал на ложе со вдовой.
— Видение мне было? Коль царь возьмет жену…
— Поведал!
— И что же он сказал?
Он лишь вздохнул протяжно.
— Отверг и посмеялся. Мол, жажду, чтоб сын антихристова семя пошел дальше меня.
— Не вразумел, Тишайший… Ну, что же, Аввакум, молиться будем, дабы сон не сбылся.
— Что с Русью станет, отче? Душа горит! А лучше в тело!.. Царь не поверил, но я-то зрю: коль веру раскололи — расколют и Россию. Весь путь обратный думал… Господь карает нас? А может, дьявол?.. О, Господи, прости… Сам говорю народу, карает за измену, отступников казнит, христопродавцев и никониан. Но ведь, послушай, старче, и до раскола были сии страсти! То татарва, то шведы и поляки. И сами меж собой!.. В тыща шесть сот шести десят шестым году от рождества Христова антихриста мы ждали. Де, мол, лета сровнялись с числом зверя… А ежели антихрист давно на Русь пришел?