Чтение онлайн

— «Вас все так любят. Неужели это — только слова?» И в ответ на мой рассказ, что моя книга в Гослитиздате зарезана, словом (Зелинского, я всегда за авторство) формализм: — У меня есть все Ваши книги, — наверное, больше, чем у Вас, и я объявляю, что у Вас с самого начала до нынешних дней не было и нет ни одной строки, которая бы не была продиктована… (Я: — Внутренней необходимостью) — какой-нибудь мыслью или чувством.

Вот — аттестация читателя».

Марина Ивановна не очень-то верила, что книга ее стихов будет напечатана, и все же, должно быть, надежда теплилась… Такой успех был у нее в среде литераторов, так все восторгаются ее стихами, ее талантом, она завалена переводами, переводы появляются уже в печати, даже по радио читают переведенные ею стихи, у нее столько доброжелателей, да и тот же Зелинский там, в Голицыно, в марте, когда он разгребает в снегу не дорожку, а «целую дорогу весны» и гуляет с Мариной Ивановной и Муром, и навещает Мура, когда Мур болен, и приносит ему газеты, книги — «мой голицынский друг критик Зелинский», — говорит о нем Мур — там, в Голицыно, Зелинский, наверное, пел со всеми в унисон — это ведь его ни к чему не обязывало!.. Марина Ивановна не знала, что его зовут заглазно не Корнелий Люцианович Зелинский, а Корнелий Подлюцианович Вазелинский за его поведение в литературе, за кошачьи его повадки, за желание всех обольстить…

Рецензию Зелинского, быть может, в издательстве Марине Ивановне и не показали, щадя ее, а только на словах пересказали. Конечно, стихи ее могли ему не нравиться, как не нравились они и Вере Михайловне Инбер, которая говорила мне об этом не раз, а вкусы у нее с Зелинским во многом совпадали, и были они давними друзьями по группе конструктивистов; конечно, Зелинский мог не рекомендовать книгу Марины Ивановны к изданию, а может, даже просто боялся, но так отказать ей во всем! Ведь дело не только в том, что он стихи ее объявляет формалистичными, он просто зачеркивает в ней ПОЭТА! «Обладая даром стихосложения, она в то же время не имеет что сказать людям…», и потому ее поэзия «негуманистична и лишена подлинного человеческого содержания…», «клиническая картина искривления и разложения человеческой души…», «книга душная, больная», «стихи ее с того света…» и резюме — «худшей услугой Цветаевой было бы издание именно этой книги…».

«Сволочь Зелинский!..»

Это она напишет 6 января.

«…нынче тащу поляков в Гослитиздат. Среди них один — замечательный (по усилию точносказать — несказанное) — Юлиан Пшибось.

Большой поэт целиком уцелевает в подстрочнике.

Не большой — целиком пропадает, распадается на случайностирифм и созвучий.

И это я — «формалист»!!!

/О, сволочь: З-ский/»

Марина Ивановна была приучена к подлости и тупости еще эмигрантских рецензентов, каких только там рецензий на нее не помещалось в эмигрантской прессе! Многие из тех рецензентов понимали в ее стихах не больше, чем Зелинский.

«…Негодование — вот что во мне растет с каждым годом — днем — часом. Негодование. Презрение. Ком обиды, растущий с детства. Несправедливо. Неразумно. Не по божески. Есть у Блока эта интонация в строке:

Марина Ивановна болезненно переживает эту рецензию, она глубоко оскорблена! У Яковлевой хранился черновой экземпляр книги Марины Ивановны, сданный ею в Гослит, и там на одной из страниц рукой Марины Ивановны было написано: «Человек, назвавший эти стихи формалистичными — просто бессовестный!..»

У Мура в дневнике есть запись: «Те стихи, которые мать понесла в Гослит для ее книги, оказались неприемлемыми. Теперь она понесла какие-то другие стихи — поэмы — может, их напечатают. Отрицательную рецензию на стихи матери дал мой голицынский друг критик Зелинский, Сказал что-то о формализме. Между нами говоря, он совершенно прав, и, конечно, я себе не представляю, как Гослит мог бы напечатать стихи матери — совершенно и тотально оторванные от жизни и ничего общего не имеющие с действительностью».

Бедный Мур, его то и дело бросает из жарко натопленной комнаты — в прорубь, под лед, вниз головой! То такие восторженные отзывы о стихах матери, такие похвалы, так высоко возносят ее, а то одним словом формализм — сметают все!.. Он понимает — мать поэт божьей милостью, но стихи ее «ничего общего не имеют с действительностью»: ни там, в Париже — с той действительностью, ни здесь, в Москве — с этой действительностью… Он читает стихи других, которые печатаются здесь, и понимает — мать не напечатают! Но он так хочет верить, что напечатают (помимо всего прочего — от этого зависит и их с матерью материальное благополучие!), и так хватается за эту надежду и верит тем, кто хвалит, кто говорит, что напечатают, и в то же время — как могут напечатать, когда стихи «тотально оторваны от жизни», когда стихи не о томо чем надо!.. Его как маятник качает из стороны в сторону, и пойди тут разберись, когда тебе всего шестнадцать лет! Когда так хочешь не отстать от века и быть с временем накоротке!.. И может, он тоже какой-то не очень осторожной фразой ранит мать, а может, она читает его дневник?! Она знает — придет время, и все встанет на свои места, и Мур все правильно оценит, но это опять же будет завтра, без нее…

Какие другие стихи, поэмы Марина Ивановна понесла в Гослит? Сведений об этом нет. Мне помнится, она хотела дать бой за книгу, отстаивать свое право предстать перед читателем без посредничества зелинских. Она говорила, пусть дадут ее книгу читать молодым, они поймут ее, ну пусть хотя бы устроят ей встречу со студентами Литературного института! Быть может, на эту мысль ее натолкнул вечер, который был тогда в клубе МГУ 13 января, где выступали со своими стихами Сельвинский, Кирсанов, Слуцкий, студенты Литературного института. Там, за кулисами, в фойе, шел разговор о рецензии Зелинского, его ругали, хвалили стихи Марины Ивановны, там, на том вечере, был и Мур и Марина Ивановна, и Мур был рад принять сторону хваливших. Но хвалили-то лишь в кулуарных разговорах…

Была и вторая рецензия на книгу Марины Ивановны, но ни у Мура, ни у Марины Ивановны в записях о ней не упоминается. Не знала о ней и Аля. А я совершенно случайно недавно наткнулась в путанных воспоминаниях Мочаловой на фразу, что редактором книги был назначен Леонид Иванович Тимофеев и Марина Ивановна спрашивала у Мочаловой, какой он человек.

Я слушала лекции Тимофеева когда-то в Литературном институте и позвонила ему. Он сказал, что никогда не был редактором книги Цветаевой, но что Гослит просил его написать рецензию на ее сборник стихов и он написал. Рукописи его отзыва у него не сохранилось, а может быть, он просто не захотел ворошить старое. Он не помнил точно, что писал, но книгу не отвергал, он считал, что книга может быть издана. Он только советовал убрать кое-какие стихи, которые тогда были непроходимы, что-то советовал переделать, перекомпоновать. Марина Ивановна даже изъявила желание повидаться с ним и более подробно поговорить. Она тогда встречалась с его другом, Ярополком Семеновым, и тот привез как-то ранней весной Марину Ивановну к нему на дачу (Леонид Иванович был больным человеком и чаще всего жил за городом), но Ярополк не договорился предварительно, и как назло в тот день Тимофеев читал лекцию в Москве. А потом, позже они уже не успели познакомиться…

Итак, на книгу были две рецензии, и был редактор, некто Мартынов (кто и что он — узнать не удалось). Книга стояла в плане выпуска 1941 года, но уже в феврале в письме к Але Марина Ивановна упоминает, что книга чисто лирическая, а план сильно сокращают и книга может выпасть. Но могли ей и нарочно говорить о сокращении плана, могли книгу просто из-за перестраховки отложить…

В мае Марине Ивановне все еще не ясна судьба ее книги, и она просит Асеева, с которым дружит, поговорить в издательстве. С Асеевым считаются, он сталинский лауреат. Он говорит в издательстве, но с кем?! И что говорят ему? Из дневника Мура нам известно только, что Асеев советует Марине Ивановне, так как «стихов не берут», а ей очень нужны деньги, составить срочно книгу переводов. Книга переводов сразу получит одобрение, и ей выплатят двадцать пять процентов гонорара.

Но что означают слова Асеева «стихов не берут»? Сейчас не берут или вообще не берут?!

Одно мы только знаем — рукопись Марине Ивановне не возвращают, а Марина Ивановна часто бывает в издательстве, она связана переводческой работой с издательством, и если бы книга была окончательно зарезана, то ей бы отдали ее папку со стихами. А ей не отдали, и папка эта, когда уже не будет в живых Марины Ивановны и когда в октябре немцы будут стоять под Москвой, окажется на Урале — в Красноуфимске, куда эвакуируют Гослитиздат. Там, в Красноуфимске, в одной из комнат, в углу, среди сваленных в кучу рукописей, вывезенных из Москвы, будет валяться и папка со стихами Марины Ивановны с ее правкой!

Подберет эту папку детская писательница Елена Благинина.

На рождество, где-то между 7 и 14 января, Марина Ивановна была у нас на Конюшках в гостях и шел разговор о книге. Но записи у меня нет, говорится только, что Тарасенков настроен, как всегда, оптимистично и уверяет, что свет клином на Зелинском не сошелся и книга обязательно увидит свет, а память подробностей не доносит. И как же я кляну себя теперь — ведь могла же все записать! Но записала о другом. В этот вечер Марина Ивановна читала «Поэму Конца», мою самую любимую ее поэму. Были Вильмонты. Тогда как-то так повелось — мы к ним, когда у них Марина Ивановна, они к нам, когда она у нас. Кто-то потушил свет, и комната освещалась только горящими в камине поленьями. Марина Ивановна сидела на скамеечке близ огня в сером платье, седая, впрочем, от огня не седая — огневая, охваченная огненным светом. Подол платья она натянула на колени, колени обхватила руками, сцепив фальцы мертвой хваткой, а сама из кольца своих рук, из платья, из себя, от себя куда-то — туда, в огонь, в устье камина, в черное жерло трубы…