Скрытые долины
Шрифт:
Я понял, что Ньюкантри сейчас подробно объяснит мне, где находится его надёжный тайник, и испугался: зачем мне знать такие подробности?.. Ведь и в самом деле: меньше знаешь, крепче спишь. Я поспешил увести разговор в сторону:
— Ты бы мне рассказал вкратце, о чём эта поэма, а то читать такой кирпич…
— Да как тебе сказать, — Новосёлов вздохнул. — Видишь ли, несколько миллионов лет тому назад, когда человеческая цивилизация переживала переход из Круга Змеи в Круг Кита, возникла очень интересная культура, — не народ и не государство, а некая общность людей, обладающих Межзвёздным Знанием…
Я немедленно отключился. Ньюкантри ещё долго бубнил что-то, делал академические жесты, хмурил брови, выпячивал нижнюю губу, а я украдкой смотрел за окно в гущу сырого придорожного леса, в солнечные берёзы позднего сентября, в поля, заросшие корявым кустарником, ограждённые по линии горизонта плотной стеной тяжких синих туч. Над Ленинградской областью сгущался сумрак, — старый, добрый новосёловский сумрак, тот самый, которому Олег посвятил свой знаменитый журнал. Наш автобус на страшной скорости уходил в этот сумрак, всё глубже погружался в его пучины, плыл в нём, словно подводная лодка или кит, украшенный фосфорическими огнями. Я включил фонарик над головой и принялся читать рукопись, — не сначала, а откуда пришлось.
ГЛАГОЛ ВОСЬМОЙ. УНА ПЛАЧЕТ
Я думал, что Ньюкантри плохо перенесёт долгий автобусный переезд: начнёт капризничать, ворчать, придираться ко всякой мелочи, вопить и хныкать… Ничего подобного. Новосёлов отлично перенёс дорогу. Плохо было только мне: все долгие часы переезда Олежка ни на минуту не закрывал рот. Он вволю выспался в автобусном кресле, показавшемся ему после холодного дачного топчана верхом комфорта, с удовольствием размял ноги на долгой остановке в Тихвине, уплёл без хлеба целого цыплёнка-гриль, воняющего за версту палёной резиной, запил его бутылкой фальшивых Ессентуков, и понял, что жизнь продолжается.
Мне же показалась, что жизнь кончена: после завтрака Ньюкантри включил свой словесный фонтан.
Сначала он подробно поведал мне историю становления «Сумрака», поминутно перебивая себя замечаниями, типа: «Ну, ты, конечно, всё это отлично знаешь, но я напомню, чтобы ты лучше понял мою мысль…» Какую мысль он имел ввиду, я так и не догадался. Рассказа о «Сумраке» хватило с девяти утра до полудня. Затем он переключился на любовную тему, и, мелко хихикая, посвятил меня во все подробности своих кемеровских шашней с тамошней цирковой гипнотизёршей. Я слушал его, краснел и потихоньку поглядывал на расписных дам с заднего сиденья, — дамы, несомненно, всё слышали, но сосредоточенно, с каменными лицами читали «Космополитен», и я предпочёл убедить себя в том, что они не слышат. А Новосёлов разошёлся и к рассказу о Кемерово прибавил развёрнутый обзор своих московских, греческих, английских и испанских похождений. По салону то и дело разносились его звонкие возгласы: «…а она в эдаком, знаешь, платьице!..» — «…и тут я как бы невзначай цапаю…» — «…нет, я, кончено, не извращенец…» — «…да там от них ни спрятаться, ни скрыться!..» — «ну, тупая бабёшка, что с неё взять!..» — «…вот стыдуха-то, ты представляешь?!.»
— Олег, я посплю, пожалуй! — сказал я в три часа пополудни, когда Новосёлов довёл своё повествование до поездки в Болгарии, имевшую быть в конце восьмидесятых.
— Правильно, надо поспать! — от души согласился он. — Только я дорасскажу про Болгарию. Я ведь у Ванги был, — да, да! И знаешь, что она мне предсказала? Всё! Буквально всё!
«В сущности говоря, — думал я, — всё дело в тембре голоса. Если бы голос у него был не столь пронзителен, я бы давно перестал слушать и уснул. А тут, хочешь — не хочешь… Интересная мысль выходит: не имей сто рублей, а имей соответственную дикцию. Всё дело в голосе, — не даром же офицеры его специально вырабатывают. Может быть, Наполеон, Гитлер, Ленин, — кто там ещё? — все эти вожди не милостью Божией, а собственными стараниями, — может быть, все их таланты заключались только в пронзительным голосе, которому они научились придавать повелительные интонации? Честное слово, это не так глупо, как кажется. Чем пронять косную людскую массу? Философскими выкладками? Системой доказательств? Умелым построением фразы? Смешно… А вот голос, в котором отчётливо звучит бормашина, или отбойный молоток, или бензопила сразу дойдёт до печёнок самому тупому и невосприимчивому, сразу встряхнёт, пройдётся по нервам, как по стеклу ножом, и навсегда вдавит в раскисшую глину мозгов печать руководящей идеи…»
— …А ещё она предсказала мне обстоятельства моей смерти! Я говорю: «Ванга! Мне, конечно, страшно об этом расспрашивать, — но всё таки: как я умру? Когда?» Она помолчала — минут этак десять… Потом говорит: «Вижу море… Вижу самолёт… Яркое солнце… Небо чистое-чистое… Самолёт летит, но сейчас должен упасть… Вот — падает! Падает!..» Я ей: «Ванга, а когда? Когда?!» А она: «После большой войны на Востоке!» И я с тех пор самолётами не летаю.
— Погоди, друг сердечный, — сказал я, с радостью предвкушая возможность уязвить Ньюкантри. — Если ты знаешь, как умрёшь, то чего же ты боишься этих своих охотников за золотым жезлом? Ну-ка, объясни!..
— Хе… — сказал Новосёлов, даже не пытаясь скрыть своего конфуза. — Хе-хе… Ну, знаешь ли… Кто её поймёт, эту Вангу… Она ведь может иносказательно предсказывать… Говорит про самолёт, а на самом деле нужно понимать нечто совсем иное… Да откуда я знаю! Мне предсказывают, — я и поверил, разумеется! Как же иначе?.. А эти, охотники… Они мне тоже — хе-хе! — предсказали! Предсказали скорую и лютую смерть, если не отдам жезл! Какому предсказанию верить прикажешь?.. Я на всякий случай верю обоим. Здравый смысл, — понимаешь?.. Разумная предосторожность.
— Тогда второй вопрос. Тебе предсказали гибель в авиакатастрофе, и ты с тех пор не летаешь на самолётах. Верно? Каким же образом предсказание сбудется? Или тебя силой затащат в самолёт?
— А может быть и силой. Кто знает, как жизнь повернётся? Может быть, эти охотники меня и затащат в самолёт, — а потом, как полетим над морем…
— И что же тогда случится? Они взорвут самолёт? Не слишком ли замысловатый способ убийства?
— Да отстань ты от меня! — завопил Ньюкантри в раздражении. — Откуда мне знать?! Ты что, Ванге не веришь? Ванге не веришь? Да ей полмира верит! К ней президенты приезжали!.. Она… Она… Ты просто отщепенец, понял! Выпендриваешься! «Все верят, — а я буду оригинальным, я буду на все её предсказания плевать!» Да ты знаешь, что она предсказала войну между Аргентиной и Китаем? Величайшее морское сражение в мировой истории! Три миллиона утонувших моряков! Шестьсот лет море будет выносить их кости к берегам Африки! А ты не веришь!
— А во что верить? Разве война уже началась?
— Когда начнётся, тогда уже верить не надо будет! Тогда всё своими глазами увидим! Как можно не верить в такое пророчество?! Это какие же мозги надо иметь?!. Нет, не даром Семнадцатый Кармапа Тринле Тхайе Дордже говорит, что к концу времён на земле станет втрое больше дураков!..
На этот раз не без любопытства выслушал я Новосёлова. Выходит, его гипнотизирует размах… В самом деле: три миллиона утонувших моряков, шестьсот лет море выбрасывает кости, — как не поверить в такое?.. Или вот ещё: «Сто миллионов лет назад нашу Землю посетили пришельцы с планеты, до которой десять миллиардов парсеков», — это не может не убеждать. Предсказание должно быть красочным и грандиозным, — вот главный закон пророческого искусства. Предрекать мелочи можно, — но только задним числом: «Многие помнят, как я год назад предсказывал, что Марья Ивановна Иванова сломает себе руку. И вот, взгляните, — всё сбылось!» «Многие помнят!..» — я не вхожу в число этих многих, но тем хуже для меня, — ибо я снова не с большинством, я снова среди отщепенцев… И как бы Новосёлов ни тарахтел мне в ухо, я сейчас усну, потому что бесконечные пустоши, заброшенные поля, тяжёлые сырые небеса, и пучины осенней хандры, и похмельно-мутный бензиновый перегар, — всё это неотвратимо топит меня в густой, отдающей головной болью, дремоте…
— Э, да ты уже спишь! — сказал Новосёлов, и я тотчас проснулся.
— А сейчас перекушу! — сообщил он значительно. — Время пришло. Надо питаться по часам, а не то манипура ослабнет!
И принялся вытаскивать из своего баула какие-то банчки, свёрточки, пакетики, обильно украшенные мелким восточным орнаментом, — он купил их по дороге на автовокзал, в подвальчике, пропахшем нездешними пряностями.
— Этого, брат, я тебе не предлагаю… — бормотал он, вскрывая баночки и разрывая пакетики. — Это еда особая, просветлённая, питающая чакры… Только для вегетарианцев…