Чтение онлайн

Пархом мысленно перенесся на фронт. Он видел, как страдают красноармейцы, сколько бойцов их полка унесла смерть. Врачи не спали днями и ночами, ухаживая за больными. Но… Но не хватало лекарств, не было белья, в палатах было холодно, врачи умоляли хозяйственников достать хоть немного топлива — предлагали ломать заборы, ненужные сараи и дать тепло в помещения, где, истощенные болезнью, метались в горячке несчастные люди. «Чистота, чистота и еще раз чистота!» — кричал главный врач госпиталя.

Значит, не зря так тревожится Владимир Ильич! Значит, у него есть основания бить тревогу именно здесь, на Всероссийском съезде Советов, на заседании самого высшего органа власти.

Говоря о том, что переживает в эти дни советский народ, глава правительства, любимый миллионами трудящихся рулевой, выражал уверенность, что в ближайшие годы мирного строительства советские люди свершат несравнимо большие чудеса, чем за эти два года победоносной войны против могущественной Антанты.

Подождав, пока утихнут аплодисменты, Владимир Ильич закончил доклад чтением проекта, предложенного от имени Советской страны. В проекте, как и в эпохальный первый день существования Советской власти, наша страна вновь подтверждает свое неуклонное стремление к миру и вносит предложение державам Антанты — Англии, Франции, Соединенным Штатам Америки, Италии, Японии, всем вместе и каждой в отдельности, немедленно начать переговоры о мире.

Когда люди говорят, что у них от радости вырастают крылья, то, наверное, так и бывает, подумал счастливый Пархом, потому что именно таким окрыленным вышел он из Большого театра. Свернул налево к Малому театру и через несколько десятков шагов оказался возле гостиницы «Метрополь». Машинально скрутил цигарку и сел на скамью. На дворе холодный декабрь, сеял мелкий снежок, но Пархом вначале не чувствовал мороза и только тогда, когда стали зябнуть ноги, вскочил со скамьи. Надо было расспросить у кого-нибудь, как добраться до Кожуховской слободы, где жили его новые гостеприимные знакомые. Ругал себя за свою неорганизованность. Ведь утром, когда его провожал Марк, мог спросить у него и записать в записную книжечку. Ругал и тут же находил оправдание — он был очень взволнован тем, что идет на съезд, где услышит выступление Ленина. Разве тогда мог он думать о трамвайном маршруте!

Пожилой мужчина с бородкой клинышком, в очках, к которому обратился Пархом, подробно все объяснил: «Вон там трамвайная остановка. Садитесь и поезжайте до Крестьянской заставы, или, как ее еще называют, до Римских бань, а там пересядете на двадцать восьмой трамвай. Доедете до завода АМО и спросите у прохожих, как дойти до Кожуховской слободы». И направляясь к трамваю, и сидя в дребезжащем вагоне, который громко названивал на перекрестках, чтобы пешеходы не зевали, Пархом думал об услышанном в Большом театре. Мирон Павлович настойчиво просил запомнить все и рассказать потом, что говорил Владимир Ильич о взлелеянном в мечтах старшего механика отечественном автомобиле. Будет чем утешить неутомимого автомобилиста! И хотя о полукустарном АМО, которому много лет своей жизни отдал Мирон Павлович, прямо ничего не было сказано товарищем Лениным, но какую надежду вселяла в сердца людей его речь! Он заявил, что в ближайшие годы мы свершим несравненно большие чудеса, чем за два года победоносной войны против могущественной Антанты. А значит, одним из чудес будет завод, выпускающий советские машины. Пархом мысленно перенесся в начальные годы двадцатого столетия, когда читал ленинскую книгу о жизни деревенской бедноты. Как отборное зерно в плодородную почву упали тогда ленинские слова в души сельских тружеников, отца и матери Пархома. А теперь Пархом нес в своем сердце слова Ленина о будущих чудесах, которые свершит советский народ. По-весеннему радостно на душе у бывшего запорожанского крестьянина, недавнего вазовского рабочего, а ныне красноармейца. Ведь он думал и об однополчанах, и о земляках, и о своих самых близких — Сонечке и дочурке. Долго ли еще придется ему быть вдали от них? Вспомнились и материнские слова о любви к семье. Провожая, она всплакнула и сказала: «Где бы ты ни был, сынок, что бы ни делал — не забывай своих родных. — И шепотом добавила: — Будь таким, как твой отец. Он, дав однажды слово, никогда его не нарушал. Я верила ему, и он верил мне. Вот так пусть будет и у вас с Соней. Она у тебя хорошая».

В комнату вошел Мирон Павлович в веселом настроении.

— Видели? — спросил, пристально посмотрев на Пархома.

— Видел.

— Слушали?

— Слушал.

Старику очень хотелось спросить об АМО. Пархом заметил по его глазам, что Мирон Павлович намеревается задать ему вопрос, но сдерживается.

— Мирон Павлович! Ленин сказал, что теперь нужно добиться окончательной победы на военных фронтах, но не менее важно — достичь невиданных чудес на мирном фронте. Слышите, Мирон Павлович! А эти чудеса мы должны создать своими руками. Мне кажется, а я уверен, что и вы поддержите меня, одним из этих чудес должен стать ваш завод! Я уже говорил вам о том, что видел в бою, как на нас нагло лезут иноземные танки. А слушая сегодня в Кремле товарища Ленина, подумал, что и нам нужны свои танки и свои автомобили!

— Вот! Видите, Пархом Никитич! И автомобили! Золотые ваши слова! Вы правильно поняли мысль товарища Ленина! Он, когда был у нас на заводе, просил создавать свои автомобили. Я не успокоюсь до тех пор, пока сам не выведу из ворот завода наш первый советский автомобиль! Чтобы на нем красовался заводской знак «АМО»!

Утром Мирон Павлович в приподнятом настроении провожал Пархома в Лефортово, где в бывшем Алексеевской училище размещались курсы красных командиров. Мирон Павлович напросился сопровождать его и по пути рассказал, что еще совсем недавно тут из юнкеров готовили офицеров царской армии, и что эти юнкера захватили Кремль уже после победы Октября в Петрограде, и как пришлось штурмом изгонять их оттуда. Только 3 ноября революционные войска заняли Кремль и последний пункт сопротивления белогвардейцев — Александровское военное училище.

— Хотя я не ваш отец, молодой человек, — прощаясь, сказал Мирон Павлович, — но в эту минуту могу заменить отца. Вот вам мой наказ — будьте честным красным командиром. Овладевайте сложной военной наукой. А храбрости и смелости, я уверен, вам не занимать.

Первые недели пребывания в Лефортово Пархом чувствовал себя не в своей тарелке. Понимал, что на курсах — это не в армии. Хотя на фронте его на каждом шагу подстерегала смерть, а тут, в далеком тылу, безопасно, но трудно было привыкнуть к строгому распорядку, которому здесь все подчинено. Рано утром — подъем, после завтрака строевая подготовка, потом доскональное изучение пулемета и пушки. После обеда — тактика, которую преподают бывшие офицеры царской армии. Курсанты так загружены, что у них не остается ни одной свободной минуты. Кроме военных занятий они ежедневно посещали обязательный политчас. Ведь красный командир должен быть и политическим наставником красноармейцев, и опытным агитатором, уметь доходчивым словом зажечь бойцов, убедительно рассказывать о Советской власти, о партии.

Однажды во время перекура Пархом услышал интересную новость. Седовласый преподаватель, бывший полковник, подружившийся с курсантами, сказал, что в учебную программу внесены некоторые изменения. И сделано это после замечаний генерала Брусилова. На инструктивном семинаре преподавателей он высказал ряд методических соображений в отношении чтения лекций по наступательным действиям.

Приятная новость заинтересовала курсантов. Значит, один из опытнейших царских генералов перешел на сторону Советской власти! Словоохотливый преподаватель рассказал, что несколько месяцев тому назад видел красноармейскую газету «Боевая правда». В ней было напечатано, что сын Брусилова попал в плен под Орлом и был расстрелян в Киеве белогвардейцами за то, что командовал красной кавалерийской частью.

На курсах была строгая военная дисциплина. О необходимости этого говорили курсантам во время первой ознакомительной встречи, а потом еще раз на партийном собрании. Когда секретарь партячейки после выступления Пархома Гамая сообщил о том, что он член партии большевиков с дореволюционным стажем, с бурного девятьсот пятого года, и что был принят в партию большевиков на Юзовском металлургическом заводе, вспыхнули бурные аплодисменты. Гамая приветствовали младшие товарищи, ведь среди командиров, приехавших на курсы, только он один был с таким боевым партийным стажем. Он смутился от похвалы и от того, что его впервые публично так горячо приветствовали как старого члена партии. А он считал себя молодым большевиком, разве это так много — каких-нибудь четырнадцать лет пребывания в партии!

А пока что надо грызть военную науку, ведь что он знал о ней в пятом году, когда шел на борьбу с карателями со своим смит-вессоном? Или в боях под Перемышлем? Да и под Березовкой. И его, и всех друзей выручали прежде всего революционный энтузиазм и природная смекалка. Взять хотя бы Еременко или Козыря Максима, который проходил военную подготовку в партизанском отряде, а потом командуя полком. Все же наука очень нужна. Неспроста Владимир Ильич так упорно настаивал на создании первых курсов красных командиров. А то, что здесь строгая дисциплина и курсантов не пускают на прогулку, — не беда! Еще успеет познакомиться с Москвой. Очень хотелось побывать в Кремле, познакомиться с его историческими достопримечательностями, все увидеть своими глазами, а не судить по рассказам других. Когда Мария Ильинична привозила его сюда ночью, он ничего не видел, потому что приезжал и уезжал в закрытой машине.

Недавно секретарь партячейки курсов пригласил Пархома к себе на беседу, хотел поближе познакомиться с ним.

Седой мужчина с проницательными глазами во время беседы внимательно слушал Пархома. Да и Пархом кое-что узнал из биографии секретаря. Руководитель коммунистов-курсантов прошел тяжелую школу подпольщика, был в ссылке не один год, испытал, что такое сибирские морозы. На вопрос Пархома, почему не отпускают курсантов в город, ответил, что уже состоялся разговор с командованием курсов о том, чтобы с нового года курсантов отпускали небольшими группами для ознакомления с Москвой.