Чтение онлайн

Партизаны поклялись поймать его и публично покарать за смерть своих отцов и матерей, но он всегда успевал улизнуть. Немецкий майор Вехтер часто гостил с Жорой у пристава, потому что очень любил карасей в сметане — это было его самое лакомое блюдо на негостеприимной Украине. Охотно принимал приглашения, только приезжал всегда к обеду, а к вечеру спешил в Белогор. Вехтер и Жора побаивались, как бы партизаны не угостили их металлическими карасями. А партизаны все-таки угостили их, только сожалели, что Жора и Вехтер успели спешно ретироваться из Запорожанки. Однажды от тетки Секлеты, служившей кухаркой у Гориновича, партизаны узнали, что хлебосольный пристав распорядился приготовить изысканный ужин по поводу своего дня рождения, на который должны были приехать Вехтер и Жора.

К налету готовились очень тщательно. Четыре солдата гетманской стражи, свои же запорожанские парубки из зажиточных семей, которые должны были патрулировать в ту ночь, напуганные партизанами, согласились не препятствовать нападению и даже сообщили, где будут ночевать двадцать солдат из гарнизона пристава.

Налетели неожиданно, очередями из ручных пулеметов прошили окна дома пристава и солдатской казармы, а для уверенности бросили в разбитые окна две гранаты. Гарнизон не оказал сопротивления. Потеряв двух убитых, солдаты бросились наутек; сумели спастись и Горинович со своими гостями Вехтером и Жорой — выскочили в окна и помчались что есть духу в Белогор. Остановились на околице города. Горинович упал на мостовую и в тот же момент отдал богу душу. А Вехтер и Жора долго не могли отдышаться.

Однако партизаны рано праздновали победу, думая, что, разгромив гарнизон пристава, надолго испугали гетманцев. Белогоровские немецко-гетманские власти намерились наказать Запорожанку за смерть пристава. Они прибегли к хитрости, нагрянули в Запорожанку не днем, а поздно вечером. Кудлаенко, сын «камердинера», и тут показал свою холуйскую душу: привел карателей к хате на окраине села, где отдыхала группа партизан, среди которых был и Григорко Гамай.

Командовал карателями Жора. Он потребовал от солдат полной тишины, расставив их во дворе у дверей и окон, и приказал партизанам сдаваться. Они начали отстреливаться, но патронов у них было мало. Забросав гетманцев гранатами, партизаны через окно проникли в сад и побежали через огороды на леваду, но ни один из них не добежал до нее: их скосили пули карателей.

Жора не разрешил хоронить погибших, приказал повесить всех пятерых, уже мертвых, и надеть на грудь каждого табличку с надписью «Партизан».

На площадь, где они висели, согнали родителей и жен. И всех их, даже стариков, подвергли унизительному издевательству — каждый получил по пятьдесят ударов шомполами.

Пархом посмотрел на отца и мать.

— Били, сынок, — печально сказала Мария Анисимовна, — били и твою мать, и твоего отца. А командовал помещичий выродок Жора, привезенный в Запорожанку кайзеровцами. Ты же, наверное, знаешь, что перед приходом немцев наш ревком раздал беднякам по дворам всех волов из экономии Костромского. — И умолкла.

Пархом обвел всех недоуменным взглядом: почему мать замолчала?

— Не хочет она вспоминать об этом, — отозвался отец. — Тяжело вспоминать… Так вот, когда явились немцы, а с ними вместе прискакал на коне и проехался по селу этот проклятый выродок бесовский…

— Кто? Какой выродок? — спросил Пархом.

— Да какой! Ирод Жора! Это случилось, еще когда был жив наш дорогой Григорко. — Никита Пархомович помолчал с минуту, провел пальцами по глазам и дрожащим голосом продолжил: — Скакал по улицам этот чертов выродок и кричал: «Сносите и приводите все наше добро, которое взяли в нашей экономии!» И мы, сынок, отвели пару волов, которые дал нам ревком как бывшим батракам. Нам сказали: берите, это ваше, своим горбом заработанное. Я и не хотел брать, но люди стали укорять, говорили, что мы от них отделяемся. «Делайте так, как все!» — требовали. Мы так и сделали. А помещичий выродок Жорик кричал на всех: «Я вам покажу, как мое добро тащить! Сам буду вешать!» И повесил на площади возле ревкома деда Лаврентия… Сам, проклятый живодер, своими клешнями петлю набросил. Еще и приговаривал: «Это тебе за девятьсот пятый. Мало тебе дали, только один год ссылки. Так вот я теперь даю тебе ад на всю жизнь!..» Вот такие у нас, сынок, дела… Григорчика нашего никак не можем забыть… Какой был послушный и ласковый… — не досказал Никита Пархомович, смахнул слезы.

Все Гамай собирались вечером в хате деда Никиты, печалились, горевали, радовались. И Епифан, болтун несусветный, прибегал да все расспрашивал о танках, которые наши запорожане в прошлом месяце под Березовкой захватили у белогвардейцев. И о том рассказал Пархом, как наши красноармейцы впервые увидели танки. Вначале растерялись, но бывалые солдаты подбодрили. Командиры приказали заходить с боков, маскируясь и ползком. А вблизи танк не страшен, потому что перед ним создается «мертвое пространство», куда не попадают пули из пулеметов. Так наши и поступили. Сумели взобраться на эти грохочущие чудовища и стали стучать прикладами и кричать: «А ну-ка, сволочи, вылезайте!» Через некоторое время из танков стали выползать с поднятыми руками перепуганные белогвардейцы-пулеметчики и французы-механики. Командир полка Максим Козырь приказал не трогать танки, поставил возле них охрану. «Запрещаю портить танки! — закричал он. — Это оружие и нам пригодится». Максим Евсеевич поступил разумно. Приказал французам тут же, на поле битвы, открыть «классы» — научить управлять танками тех наших парней, которые немного разбирались в машинах. Красноармейцы «оседлали» эти стальные чудовища, которые еще два дня тому назад пугали наших бойцов.

— Так наши хлопцы все-таки справились с этими железными дьяволами? — допытывались земляки у Пархома.

Для них это была потрясающая новость, потому что старшее поколение запорожан видело в прошедших войнах только винтовки да пушки. А французские и английские буржуи вдруг облагодетельствовали белогвардейцев невиданным и страшным оружием — танками! И запорожанские хлопцы взяли в плен это дьявольское оружие!

— Если не верите мне, — засмеялся Пархом, — то вот приедет на побывку наш сосед Лупиций Горб, спросите его. Он даже плясал на танке.

— Кто? Горбовский Лупко? — закричал Епифан.

— Он, он, Епифан.

— Ты смотри! Вот тебе и запорожанские галушники! И Лупко не побоялся? — допытывался Епифан.

— Он был первым из тех, кто взобрался на танк и стал бить по нему прикладом.

— Вот молодец! Едят его мухи с комарами! — ударив грязным картузом по рваному голенищу, воскликнул Епифан. — А кто же его и других хлопцев научил?

— Да наш земляк, запорожанин!

— Кто? — добивался ответа от Пархома Епифан.

— Да твой сосед Яков Покус вместе с Козырем, он подручным у него был.

— Яшко? Ты смотри! Оказался таким мастером! — Епифан снова ударил по голенищу. Это было выражением самого сильного его восхищения.

— Не Яшко, а Яков Захарович, — строго посмотрел на Епифана Пархом. — Я же говорил, что командиром нашего полка был Максим Козырь, а начальником штаба Яков Покус.

Ошеломленный таким сообщением, Епифан завистливо крикнул:

— Везет же людям! Командир полка! Начальник штаба! Видишь, как высоко вознеслись.

Мария Анисимовна только качнула головой, услышав слова зятя, а Мария сердито толкнула в бок мужа-болтуна.

Приходили все новые гости, и Пархом должен был рассказывать, как вчерашние батраки, прежде имевшие дело с волами и конями, усмирили норовистых железных жеребцов. Запорожане-красноармейцы назвали танки «железными жеребцами» и гордились славной победой над ними под Березовкой.

…Рассказывает Пархом землякам о боях под Березовкой. Еще и трех месяцев не прошло с тех пор, и в памяти еще свежа картина этого боя, словно он только что закончился.

Свежее мартовское утро бодрило всех. И солнце такое розовато-чистое, как будто и оно умылось вместе с бойцами, чтобы присутствовать на митинге. И небо чистое-чистое, ярко-голубое, ни единого облачка на нем, словно ветер угнал их в сторону Одессы, где еще крепко держится враг.

Бойцы прихорашивались, чистили сапоги, а кто был в ботинках с обмотками, смачивал их водой и пальцами разглаживал длинную ленту; пришивали к шинелям и бушлатам оторвавшиеся в походе пуговицы; начищали красные звездочки на буденовках и шапках.