Чтение онлайн

— Ничего, ничего, и меня агитируйте, рассказывайте о том, что видели. Вы правильно сказали, что Деникин преподал хороший урок. А как вы думаете, вы ведь стали как бы профессиональным большевиком, военным, что необходимо для более быстрого разгрома всех белогвардейских генералов?

Пархом ответил не сразу. Он так втянулся в разговор, что незаметно успокоился и теперь не чувствовал скованности, как в первые минуты встречи. Подумав, он сказал:

— Я считаю, что должна быть более крепкой дисциплина. А потом надо побольше проводить бесед с красноармейцами, разъяснять новым бойцам, за что мы боремся. А вернее сказать — донести до них слово партии. Так, как мы на фронте прочитали написанное вами письмо «Все на борьбу с Деникиным!». Там было прямо заявлено о страшной опасности, нависшей над страной. Мы так и говорили красноармейцам, что наша страна переживает тревожные дни и что партия обращается к вам с призывом. Правильно было сказано в первых строках письма, что наступил один из самых критических моментов социалистической революции. Мы так и разъяснили. Услышав ваш призыв, красноармейцы с еще большим упорством стали бить Деникина. Все это происходило на моих глазах. Красноармейцы знают, за что воюют. Не забыл я и царской армии. Тогда гнали в бой, как скот. Теперь по-другому, теперь все бойцы и командиры являются хозяевами армии.

— Хорошо сказано — хозяевами армии. Однако, товарищ Гамай, надо умело хозяйничать. Понимаете, надо, чтобы командиры умели воевать, мы обязаны подготовить новых, наших командиров. Вот и вы тоже приехали на курсы.

— Так точно, Владимир Ильич, на курсы.

— Что же, товарищ Гамай, желаю вам успешной учебы и чтобы вы стали отличным красным офицером.

— Спасибо, Владимир Ильич. Постараюсь выполнить ваше пожелание.

…Знакомый уже шофер из редакции газеты «Правда» отвез Пархома на квартиру Орловых. Поблагодарив его, Пархом не сразу позвонил в дверь домика Орловых, долго стоял на тротуаре, никак не мог успокоиться. До сих пор звучали в ушах слова Владимира Ильича, произнесенные с исключительной душевностью. Подумал, что, может быть, не совсем ясно отвечал на его вопросы. Ведь произошло все так неожиданно. Пархом и до сих пор не мог прийти в себя. А виновата в этом Мария Ильинична! Почему не предупредила еще вчера о своем намерении? Удалось бы ей или нет договориться с Владимиром Ильичем о встрече, но могла же сказать, чтобы он имел возможность подготовиться. Ведь такая незабываемая встреча может быть только один раз в жизни. Достойно ли вел себя? Немного успокоила его Мария Ильинична. Провожая до машины, она сказала, что Владимир Ильич доволен беседой, и добавила:

— Простите, Пархом Никитович. Почему вы так пристально смотрели на часового поста номер двадцать семь возле квартиры Владимира Ильича?

— Да вот показалось, что я знаю этого курсанта. Только видел более десяти лет назад, тогда ему было восемь лет.

— Где вы его видели?

— В Елизаветграде, в семье рабочего завода Эльворти. Я тогда скрывался от полиции, убежал из Юзовки после горловского восстания.

— А как его фамилия?

— Матусевич… Матусевич Илларион.

— Хотите, я спрошу о нем у начальника Кремлевского военного училища? — улыбнулась, как всегда, приветливо и сердечно.

— Не осмелился просить вас об этом. А коль вы сами предложили, узнайте, пожалуйста. Может, действительно это Аривончик.

Очевидно, еще дольше бродил бы Пархом по улице, если бы Марк Орлов случайно не увидел его сквозь оконную занавеску. Выбежав на улицу, он потащил Пархома в квартиру. Рассказав Орловым о встрече с Лениным, Пархом долго не мог уснуть. А рано утром его разбудил Марк и все время поторапливал, чтобы Пархом быстрее побрился, умылся. Он переживал за гостя, ведь ему надо заблаговременно попасть в Большой театр на съезд.

Съезд должен был начаться в десять часов утра, а Пархом подошел к двери на час раньше. Дежурные охраны внимательно проверили документы и пропустили его в фойе. Там было еще мало людей, и Пархом ходил в фойе, задумавшись. Он еще не мог прийти в себя после вчерашней встречи с Владимиром Ильичем в Кремле. А сегодня ему посчастливилось попасть на съезд, где впервые услышит его выступление.

С каждой минутой людей становилось все больше. Много делегатов и гостей в военной форме — в шинелях, кожанках. Очевидно, здесь были и вернувшиеся из армии домой, и те, кто прибыл на съезд с фронта из армейских частей, воюющих против белогвардейцев и интервентов.

Делегаты и гости ходили группами, здоровались, обнимались. Была слышна и украинская речь — высокий юноша в кожухе расспрашивал усатого военного, давно ли тот был в Полтаве. Прошли молодые парни в кожаных пальто, говорившие с пожилыми женщинами, долетали слова: «Иваново», «Нижний», «Самара».

Пархом поднялся по широкой лестнице в бельэтаж, нашел свободное место недалеко от сцены. Отсюда все будет хорошо видно и слышно. В ложе уже сидели трое военных.

Поздоровавшись, Пархом сел на стул у стены. Постепенно шум в зале начал утихать. Пархом стал разглядывать зал — все места заняты, люди стояли в проходах, возле дверей, прижимались поближе к сцене. Все были в верхней одежде, потому что в зале было холодно. Подумал: отапливают, очевидно, скупо, ведь Москва получает мало угля, еще только начали гнать деникинцев из Донбасса. Но, несмотря на все трудности, переживаемые страной, в зале чувствовалось приподнятое настроение. Это настроение передалось и Пархому. Он радовался тому, что ему посчастливилось присутствовать здесь, в Москве, на съезде высшего органа Советского государства. Если бы ему сказали год или два тому назад, что он будет находиться в этом знаменитом театре на таком высоком собрании, он бы не поверил. А сейчас у него на душе радостно и торжественно. И в этой праздничной обстановке он невольно вспомнил всех своих близких, оставшихся в Запорожанке, — и Соню, и дочурку, и мать, и отца. Как они там поживают? Почти полгода ни единой весточки из дому, да и сам не писал. О каких письмах можно было думать, когда долгие месяцы бесчинствовали на Украине деникинские орды. Какая там почта! Теперь он напишет домой, расскажет о Москве, о встрече с Лениным. Пусть все родственники почувствуют, какое для него, бывшего батрака, это счастье!

Замечтался и сразу не заметил, как стих многоголосый приглушенный гул и взгляды всех обратились к сцене. Из мечтательной задумчивости вывел его возбужденный голос соседа — пожилого военного, воскликнувшего: «Это он!» И в тот же момент зал дрогнул от бури аплодисментов. Все поднялись с мест и стоя приветствовали вождя.

Из глубины сцены быстро шел к столу Владимир Ильич. В левой руке держал бумаги, а правой приветствовал участников заседания.

Председательствующий Михаил Иванович Калинин уже не один раз поднимал руку с колокольчиком и что-то говорил. В зале гремели бурные аплодисменты и возгласы, которые то вспыхивали, то молниеносно тонули в нарастающих перекатах громких оваций, чтобы снова взлететь под своды зала торжественными приветствиями:

— Да здравствует товарищ Ленин!

— Ура товарищу Ленину!

— Да здравствует близкая победа над врагами!

Пархом еще никогда не был на таком многолюдном и высоком собрании, и, когда в зале вспыхнул гром аплодисментов и возгласов, он тоже вскочил и вместе со всеми приветствовал Владимира Ильича.

Владимир Ильич сказал что-то Калинину, поднял обе руки, потом показал на часы, вынутые из кармана.

Аплодисменты постепенно утихали, Владимир Ильич быстрыми шагами подошел к трибуне и начал доклад.

В зале наступила тишина. Владимир Ильич, начав тихо, дальше все громче чеканил слова. Пархом вслушивался в доклад и словно видел перед собой пройденный страной путь. Ленин спрашивал, как могло произойти такое чудо, что в отсталой, разоренной и уставшей от войны стране два года продержалась Советская власть. И дальше, рассказывая о походах Антанты, о нападениях капиталистических государств мира на молодую Советскую страну, вождь партии убедительно доказывал, объяснял, что источником революционного энтузиазма, творившего чудеса в Красной Армии, была стоящая во главе рабочих и крестьян партия, наглядно показавшая, за что надо бороться. Борьба еще не закончена, и опыт, приобретенный на фронтах, надо использовать и в мирном строительстве.

Зал замер, внимательно слушая. Делегаты и гости сердцем и умом воспринимали сказанное вождем. Пожилой военный с морщинистым лицом и седыми ежиком волосами, после того как Владимир Ильич сказал, что наша война является продолжением политики революции, что-то шепнул соседу, и тот утвердительно кивнул головой. Пархом уловил лишь два слова: «Научились воевать». Да, за два года научились воевать! Пархом знает по себе и по своим однополчанам, как тяжело было в первое время гражданской войны поддерживать дисциплину и порядок в молодой Красной Армии.

Ленин говорил дальше о главных задачах и прежде всего подчеркивал одну из самых важнейших — это хлеб! Надо сделать так, чтобы крестьянин помог рабочему классу хлебом, давая его в виде своеобразной ссуды, чтобы потом рабочий класс вернул крестьянину свой долг сторицей. Подчеркнул Ленин и вторую задачу — топливо, являющееся хлебом для промышленности. Вспомнил Пархом о своей поездке в Москву, о машинистах, которые, чуть не плача, жаловались, как им приходится'беречь каждый кусочек угля. Говорил Ленин и о том, что на страну надвигается большая опасность — вошь, сыпной тиф, и о том, как укрепить фронтовые госпитали. Из Москвы командировано на фронт сто пятьдесят врачей. Есть основание ожидать отправки на фронт еще восьмисот врачей, которые помогут в борьбе с сыпным тифом. Пархома поразило то, с какой резкостью и прямотой говорил Владимир Ильич, что вши косят наших воинов. Трудно представить себе ужас того, что происходит в местах, пораженных сыпным тифом. Население обессилено, ослаблено, отсутствуют материальные средства борьбы с болезнью. Партия и правительство, подчеркнул Владимир Ильич, обеспокоены — или вши победят социализм, или социализм победит вшей!