Чтение онлайн

— Аверьян Герасимович! Вы не можете себе представить, как упрямы запорожанские мужики. Им говорят, что нам надо ехать во Францию, повезти детей на Лазурный берег, а для этого необходимы деньги, а они, чертовы подлецы, не платят за наделенную и арендованную землю. Деньги должны пойти в поземельный банк, а там муж получит, что ему полагается.

Она не обращала внимания на то, что здесь находятся муж и дочь, и разошлась, как торговка на базаре. Кричала, стучала кулаком по столу и ерзала на стуле так, что ее широкое платье поднималось на ней волнами, лицо багровело.

— Нянчатся с ними! Дал царь-батюшка волю. А им не волю надо, а кнут! И утром, и в обед, и вечером розгами их, розгами нужно пороть. Тогда они будут слушаться и бояться. Розги не отменили, но мало порют мужиков. А им ежедневно надо кровь пускать. Вон наш камердинер Кудлай жалуется. Встретят его мужики на улице и смеются, скалят зубы. Даже песенку сложили: «Камердин, камердин, скоро будешь ты один». Он спрашивает: «Что это означает, один?» Они ему отвечают: «Означает то, что ты скоро будешь один». Спрашивает: «А где же будут мои господа?» А они дерзко отвечают: «Не знаем. Спроси их об этом». Видите, что они делают. Да я бы их на куски резала! Резала и солью присыпала!…

— Елизавета Ивановна разгневалась, — тихо пропищал Осип Иванович. — Нужны деньги. А мужики не платят. — Он вскочил со стула и забегал по залу. Расстегнул архалук, и полы халата метались, как крылья ворона.

Аверьяну Герасимовичу было неловко за девушку, она съежилась на стуле и испуганно смотрела то на отца, то на мать.

А Елизавета Ивановна разошлась, обрадовавшись, что появился посторонний молчаливый слушатель, ведь за эти две недели, что они находились в Запорожанке, к ним никто не заходил, кроме старосты. Да и о чем со старостой говорить, ведь он, как послушный лакей, только подобострастно кивает головой. А этот гость, по всему видно, солидный человек, и ему можно выложить все, что накипело на сердце. Не обращая внимания на то, что гость ни одним словом не поддержал ее возмущения «непослушанием мужиков», она продолжала разглагольствовать:

— Поверьте, Аверьян Герасимович, что любой другой хозяин кулаком заткнул бы глотки всем непокорным. А наш Осип Иванович согнулся, сидит как воробей.

— Веточка! Веточка! — попытался раскрыть рот супруг.

— Молчи! Тряпка, а не мужчина! — грубо оборвала его. — Да собрал бы их всех в управе и отругал как следует. И деньги поплыли бы. Да и розог не одному бы всыпать нужно!

— Я… — опять заговорил Осип.

— Молчи! Вот посторонний человек видит, какой ты помещик. Да я проучила бы их! Староста жалуется, что некоторые мужики и сами не платят, и соседей подбивают. А те, глядя на них, тоже только обещают. Есть такой противный Пархом Гамай. Позови старосту, он расскажет о нем.

— Я и сам знаю, — огрызнулся Осип.

— Этот Пархом еще не заплатил десять рублей. Вот положить бы его на скамью да и высечь розгами.

— Нельзя его трогать, — посмелел Осип, — у него сын гвардеец. Не оберешься беды.

— Ну и что? Так то сын, а сам он дубина стоеросовая, — разозлилась помещица. — Ну скажите на милость, Аверьян Герасимович, что он болтает!

— А вы знаете, Елизавета Ивановна, наверно, Осип Иванович прав. Нельзя сечь розгами отца гвардейца. Да, по всей вероятности, и других не следует сечь, так как они к мировому судье обратятся.

— О! Что я говорил! — обрадовался Осип, едва не затанцевав: хоть один человек защитил его от нападок воинственной жены.

Она глянула так грозно, что супруг словно врос в стул.

Аверьяна Герасимовича, когда речь зашла об отце гвардейца, подмывало посадить на место заносчивую помещицу. Но вынужден был молчать. Только подумал: «Когда-нибудь придет время и таких, как ты, кровопийца, не будет, и розог не будет».

Визит окончился неожиданно быстро. Аверьян Герасимович понял, что ему нечего сидеть и слушать злобное шипение разъяренной помещицы. Он поднялся, вежливо поблагодарил, учтиво попрощался, коротко сказав, что должен ехать в Белогор и еще побывать в трех соседних волостях. «Статистика — хлопотная штука, — посмотрел на Осипа. — Вам, как помещику, известно, как нужно учитывать все доходы и расходы, что все надо записывать на бумаге. А мы, статистики, должны в карточки занести и в губернию отправить, а из губернии все это пойдет в Петербург. А там вот такие таблицы сделают. — Аверьян Герасимович развел руками. — К вам придет мой помощник, все расспросит о вашем имении и запишет, а вы, — поклонился Осипу, — расскажите о своем имении и распорядитесь, чтобы ваша контора дала ему ведомости».

Выйдя из «дворца», Аверьян Герасимович не слышал, как горько заплакала дочь Елизаветы. Она ведь думала, что новый гость принесет ей неожиданное, такое желанное счастье. Может быть… Может быть, заберет ее от злой и жестокой матери. Зарыдав, девушка выбежала из гостиной, не обращая внимания на материнский крик.

Разговор с супругами Комиссаровыми еще больше разбередил душу Аверьяна Герасимовича. Он увидел, сколько еще есть людишек, на которых поднял свою руку неукротимый друг Митя Каракозов. По дороге к усадьбе отца Василия вспомнилось: когда-то ему пересказали слова очевидцев о том, что произошло после неудачного апрельского выстрела. Каким бесстрашным был Митя! Даже тогда, когда его схватили полицейские и заломили за спину руки, зная, что ему уже не вырваться, даже в те ужасные минуты он выкрикнул, что царь долго обманывал народ, обделил крестьян землей. Увидев, что к месту происшествия прибежали рабочие, трудившиеся поблизости, Митя изо всех сил крикнул: «Товарищи, я за вас стрелял!»

Эти слова друга часто вспоминал Аверьян Герасимович. Какая несгибаемая воля! Какое самообладание! Чувствуя, что одной ногой стоит на пороге смерти, он публично, чтобы и цари, и их псари слышали, кинул людям пламенные слова: «Я за вас стрелял!»

Прощаясь с Машей и Никитой, Аверьян Герасимович долго молчал, потом обнял Машу и сказал:

— О тебе, дорогая сестрица, теперь тревожиться не буду. Двадцать лет переживал, сердцем млел, а теперь вижу, что у тебя есть надежная защита. Никита — это гора, за которой ты в полной безопасности. Хочу, чтобы вы оба заботились о детях. А дети у вас хорошие. Особенно мне понравился Пархом. Такой уж он философ. Ну и малец!

— А Хрисанф? — спросила, улыбаясь, Маша.

— И Хрисанф хороший парень. Рассудительный, солидный.

— А Марийка?

— И доченька у тебя прелестная. Думаю, что она вся в маму. Скромная и серьезная. Стреляет своими глазенками так, как ты, когда была маленькой.

— Это хорошо, — игриво заметила Маша. — Если пойдет в маму и встретит себе такую пару, как мой Никитушка, будет счастливой! — И крепко обняла мужа, как обнимала когда-то в Петербурге.

Аверьян теперь убедился, что не ошибся в Маше. Она стала не только хорошей матерью, но и прекрасной воспитательницей чужих детей, школьников…

Почти год прошел с тех пор, как Аверьян Герасимович гостил в Запорожанке, и за это время он не прислал ни одной весточки. Мария Анисимовна хотя и волновалась, но знала, что разыскивать его не надо, он предупредил ее, чтобы посторонние люди не знали об их кровном родстве. «Так будет лучше, — сказал он при прощании. — Я-то один, как перекати-поле, а у тебя муж и дети, остерегайся. При случае — откликнусь».

И он откликнулся. Передал через отца Василия, чтобы приехала на ярмарку в Белогор. Никто и не подумает, что они специально для встречи с ним прибыли. Людей на ярмарке много, там и встретятся возле карусели.

И Гамаи поехали на ярмарку. Пархом Панькович остался около телеги, а Мария Анисимовна и Никита Пархомович немного потолкались в шумной толпе и подошли к карусели, где толпилась детвора, ожидая своей очереди, чтобы сесть на разрисованных деревянных лошадок. Там их и нашел Аверьян Герасимович.

— Не сердитесь, — сказал, встав рядом. — Такова наша судьба. Долго жил в Полтаве, посадили за статистические таблицы, а недавно вернулся. Пойдемте.

Они не спеша двинулись и зашли в уютный двор.