Чтение онлайн

Так вчетвером они и начали чтение. В первый день сидели около получаса, говорили о том о сем, о погоде, о сапожниках, плохо починявших сапоги, о цене на картофель — сразу ли везти ее на базар или придержать до рождественских праздников? Тогда, наверное, дороже можно будет продать. Когда обо всем переговорили, Лаврентий поднялся, блеснул своими черными как уголь глазами и безразлично бросил: «Ну, я пойду домой. Как ответил один гость на вопрос хозяина, почему пришел без кумы. А она у меня некурящая. Ну так я пойду».

Никита Пархомович кивнул сыну. Хрисанф поднялся и сказал жене: «А пойди-ка посмотри, нет ли кого-нибудь во дворе. Да осторожно. Вокруг хаты обойди и вокруг сарая». Тогда Лаврентий захохотал: «Вот теперь мне стало ясно, зачем ты позвал меня, Никита. Не на вареники. И хочу тебе сказать. Пускай у меня язык отсохнет, пускай моих детей холера задушит, если я стану иудой. Не был доносчиком и не буду».

После этого Никита Пархомович поднялся, посмотрел в угол на иконы и перекрестился: «Помоги, господи! Начинай, Хрисанф».

Вернулась Лидия, показала руками, мол, все в порядке.

Хрисанф открыл шкаф для посуды, в котором была спрятана книга. Взял ее и снова закрыл шкаф.

Сначала он показал всем книгу и прочитал заглавие: «Обращение к деревенской бедноте».

Лаврентий подался вперед, налегая грудью на стол.

— Ты гляди, значит, к нам обращаются, к бедноте. А кто же такую мудрую книжку написал? Ты, Хрисанф, наверное, уже всю книгу перелистал?

— Перелистал, дядя Лаврентий. На обложке напечатано: «Ленин». А первая буква «Н». Может, его имя — Никифор или Николай. А кто он — неизвестно.

— Никита! А где ты достал эту книгу?

— Какой ты любопытный, Лаврентий! Был в городе на базаре, походили с кумом, мы вместе с ним ездили, купили что надо и подошли к бричке. Гляжу, что-то торчит под сеном. Наклонился, присмотрелся, вроде бы книжка. Я не сразу взял ее, подумав, что, может быть, какой-то пакостник подбросил да со стороны наблюдает. А потом, когда увидит, что я клюнул на этот крючок, подбежит и хвать за руку. Нет! Я не такой дурачок, как дедушкин внучек. Подбросил сена лошадям и ушел прочь. А когда дома рассмотрели с Хрисанфом, оказалось, брат, стоящая вещь. Понял. Только молчать нужно!

— Буду молчать, — буркнул Лаврентий.

Хрисанф читал медленно, четко произнося каждое слово, ведь перед этим он уже дважды прочитал книгу. Каждое слово книги доходило до сердца слушателей. В ней шла речь о том, что рабочие на фабриках начинают выступать против хозяев, требуя повышения заработной платы, улучшения условий жизни. А полиция арестовывает рабочих, бросает их в тюрьмы, высылает без суда туда, где родились, и даже в Сибирь. Но рабочие не боятся, а ведут борьбу и с полицией, и с правительством. Рабочие говорят — довольно гнуть спины, работать на богатеев!

— Вот это правильно! — воскликнул Лаврентий и тотчас умолк, закрыв рот ладонью.

А Хрисанф читал дальше. Для того чтобы вести борьбу и чтобы кто-то возглавил эту борьбу, рабочие создали партию, которая называется Российская социал-демократическая рабочая партия. Дальше в книге было написано, чтобы крестьянин понял, что такое политическая свобода. И так просто и доходчиво сказано, что Никита Пархомович, и Лаврентий, и Лидия только одобрительно кивали головами. В книге говорилось, как жили бедные крестьяне до отмены крепостного права и как живут ныне. А когда Хрисанф дошел до того места, где говорилось, что крестьянин, которого били помещики при крепостном праве, и сегодня не освобожден от телесных наказаний, Лаврентий даже вскочил со скамьи.

— о, это то, о чем я говорил. Хорошо написано! Надо отменить наказания!

На него сурово посмотрел Никита Пархомович.

— Не буду, не буду больше. Ну как же тут удержишься, если за душу берет. Все чисто про нас написано. Вот это евангелие! А не то, что в красном углу, под образами лежит, — ткнул пальцем в толстую книгу в твердом переплете. — В хату принесли святые монахи: «Купите, православные!» Купили. А там ни словечка о нашей жизни.

— Ты уже кончил свою проповедь? — покосился на него Никита Пархомович.

— Теперь все. Губы на замок.

А когда Хрисанф подошел к главе о богатстве и нищете, о собственниках и тружениках в селе, все заерзали на скамье. Даже Лидия подалась вперед, схватив Хрисанфа за плечо. Тогда Никита Пархомович, взглянув на Лаврентия, спокойно произнес:

— А теперь давайте немного побеседуем.

— Ей-богу, ты словно мысли мои читаешь. Только лампу надо привести в порядок. И фитиль нагорел, и стекло закоптилось.

Лаврентий быстро снял стекло и, подув на него, протер мягкой тряпочкой, а Хрисанф срезал нагар на фитиле. Лидия в это время выбежала во двор посмотреть, не подслушивает ли кто.

— Я думаю, Никита, что теперь мы с вами можем высказать то, о чем думаем. Вот хотя бы про землю. В чьих она руках? А ну-ка, Хрисанф, прочитай, только не спеши. Смотри в книгу и читай, а мы на пальцах посчитаем.

— Пальцев не хватит! — пошутил Никита Пархомович.

— Ничего. Будем загибать пальцы и запоминать. Тяжелая для мужика арифметика, но мы осилим. Сколько, Хрисанф, всей земли?

— В европейской России двести сорок миллионов десятин.

— Ого-го! Слышишь, Никита? Давай дальше, Хрисанф.

— Из этого числа в руках крестьян сто тридцать один миллион десятин надельных земель.

— А сколько крестьянских дворов? Ты же читал.

— Немногим более десяти миллионов.

— А теперь читай, сколько у тех, как там их называют…

— Частных собственников.

— Сколько у частных собственников?

— Сто девять миллионов десятин.

— А сколько же семей этих собственников?

— Меньше полумиллиона.

— Так получается! Смотрите! — Лаврентий сжал в кулаки пальцы обеих рук. — Десять! Я запомнил. Десять миллионов крестьянских дворов. И у этих десяти миллионов дворов меньше земли, чем у тех полмиллиона. Сколько на одного частного собственника приходится десятин? А ну-ка, погляди, Хрисанф, в книгу.

— Двести восемнадцать десятин.

— О! Видите. Так это же они на всех поровну поделили. А есть и такие, что и тысячи десятин земли имеют. Ты, Хрисанф, говорил недавно, что один человек рассказывал тебе об этом.

— Рассказывал приезжавший к нам друг Пархомки. Чтобы далеко не ходить, возьмем нашего паука-костромака, у него семь тысяч десятин. А у его ближайшего соседа, герцога Мекленбург-Стрелицкого, в Карловке пятьдесят тысяч десятин.

— Слышишь, Никита?

— Слышу, Лаврентий! Скажи-ка, Хрисанф, сколько земли у князя Кочубея?