Чтение онлайн

— Может, нам с тобой австрийцы и немцы не намылят шею, Пархом, ведь мы же до сих пор не можем догнать свой полк. Австрийцы так удирают, что только пятки сверкают. Может, скоро и война закончится. Завтра перейдем речку Золотую Липу и будем чесать прямо на Галич. Слыхал о таком городе?

— Не слыхал.

— Есть такой город. Да там мы стоять не будем, придется двигаться дальше, догонять свой полк.

— Странные тут названия, господин унтер-офицер, — Золотая Липа…

Но Еременко прервал его:

— Когда мы только вдвоем и поблизости нет маршевых, чтобы я не слыхал никакого господина. Я такой же господин, как и ты. Договорились?

— Так точно!

— Запомни это.

— Хорошо. Я говорю — Золотая Липа, Тернополь, а еще говорят — Гнилая Липа. Так это же по-нашему. Какая же тут Г ермания?

Еременко закашлялся, глубоко затянувшись.

— Ну и крепка наша кременчугская махорка, даже в печенках дерет. Говоришь, по-нашему? Тут и села называются так, как у нас. — Ротный командир разложил на траве карту и стал читать названия населенных пунктов: — Яблонево, Дубовцы, Середняя, Вовчинец. Ну точно как у нас! Все по-русски.

— Да и люди тут говорят на понятном для нас языке. Их называют русинами. Или они сами так называют себя. Скажите, как это понять?

— Ты, Пархом, очень много хочешь знать. Мой совет тебе — помалкивай. Ничего не спрашивай, а поступай так, как начальство велит, чтобы избежать неприятностей.

Скороговоркой проговорил и посмотрел на Пархома черными, словно зрелый терн, глазами. Однажды во время беседы Еременко рассказал, что ему, как и Пархому, двадцать девять лет, что он остался на сверхсрочную службу. Думал этим летом уйти из армии, потому что надоело носить мундир, но вдруг война, и все пошло вверх тормашками. В армии Еременко вышколили, начальству нравился подтянутый, стройный унтер-офицер с густыми усами и орлиным взглядом. Он вел себя безупречно и усердно выполнял все приказы.

Пархом был благодарен судьбе, что она свела его в армии с таким человеком. Хотя Еременко и был ревностным службистом, но не таким, как иные унтер-офицеры. Были минуты, когда он открывал Пархому свою душу. Оставшись вдвоем, в стороне от солдат, Еременко иногда говорил не то, что вдалбливали солдатам в головы.

— Вот ты, Пархом, интересуешься, почему я перед войной остался на сверхсрочную службу. А что мне оставалось делать? Куда приклонить свою голову? До призыва где я был! Волам хвосты крутил в экономии князя Кочубея.

— Погодите, Егор Елисеевич. Говорите, что у князя Кочубея? Так у него же и на Екатеринославщине была земля. Гы смотри!

— Какая земля?

— С которой он денежки греб.

— Что ты мелешь? Его земли у нас на Полтавщине.

— Верно. Но он как-то пролез и в Донецкую степь. То ли кто-то подарил ему там землю, то ли продал. Он еще и завод собирался построить, да кишка оказалась тонка.

— Кишка?

— Ну, ума мало, да и не захотел голову морочить, ведь пока построишь завод, неприятностей не оберешься, а господин князь любил полежать и готовые денежки загребать. Вот один английский богач и перекупил у князя все права на ту землю и построил на ней завод.

— А ты тут при чем?

— Так я на заводе этого господина Юза работал, рельсы катал.

— А говорил, что с Полтавщины.

— Точно, с Полтавщины, да дома негде на хлеб заработать, земли мало, вот и подался на завод.

— Так бы и говорил, — дружески захохотал Еременко. — Значит, мы с тобой родичи. И ты сбежал от горя, и я. Только ты на завод, а я в армию. Если бы ты знал, как опротивело гнуть спину в экономии перед приказчиком, перед управляющим, перед хозяином, хоть в петлю лезь. Батрак — человек бесправный. Вот я и послал к чертям всех кочубеев и кочубят да и остался в армии. Сверх срока так сверх срока! Леший с ними, лишь бы только не в наймах у господ. Я еще до службы женился, а моя Парася и сына родила в экономии. А когда стал служить унтером, и Парасю забрал к себе, жили мы перед этой проклятой войной в Виннице. Я снял у одного человека небольшую комнатушку. Жили спокойно, как у христа за пазухой, и вот тебе на! Затеяли господа эту дурную войну.

— А из-за чего она началась? — спросил Пархом.

— Да леший их знает. Вчера мне рассказывал знакомый унтер, что к ним приезжал командующий восьмой армией генерал Брусилов. Вот он ходит и спрашивает солдат, зачем мы воюем. А они ему начали отвечать то, что знали. Говорят, что кто-то в Сербии какого-то эрц-герц-перца убил, будто австрийцы из-за чего-то поссорились с сербами. «А кто такие сербы?» — спрашивает генерал. Никто не знает. Вот тут-то и закавыка. А почему это немцам пришло в голову воевать из-за какой-то Сербии? Так никто и не ответил генералу. Он постоял, покачал головой и ушел. Вот и воюем. А зачем это человекоубийство — никто и не ведает.

Еременко вопросительно посмотрел на Пархома и вытащил кисет с махоркой. Пархом наклонил голову и ничего не сказал.

— Молчишь? — спросил Еременко, пристально глядя на Пархома.

— Молчу… Вы же не досказали того, о чем думали.

Еременко вскипел:

— Откуда тебе известно? Ты что, умеешь чужие мысли читать?

— Умею так, как и вы, Егор Елисеевич. Что мы, солдаты, умеем?

— Да ты муштрованный!

— Жизнь муштровала.

— Гляди, чтобы не перемуштровала, — затянулся едким махорочным дымом Еременко.

— Не понимаю вас, господин унтер-офицер! — сделав ударение на слове «господин», протяжно произнес Пархом.

— Ух ты и штучка!

— Такая же, как и вы, Егор Елисеевич.

— Ну-ну! — погрозил пальцем унтер-офицер.

— Не понимаю.

— Гляди, чтобы не пришлось плакать.

— А я вам ничего плохого не сказал.

— Как не сказал?

— А так… Я молчал, а вы говорили. Вы сказали, что началась война. А кто ее затеял? Все знают, что цари погрызлись между собой. Вот, по-вашему, цари и затеяли войну. Да и о человекоубийстве говорили. А кто послал нас на это человекоубийство? Об этом можно догадаться.

— Ну-ну, земляк! Потише! — осмотрелся вокруг унтер-офицер и сказал: — У меня дети маленькие.

— А у меня их еще нет. Но на днях будет дочь или сын.

— Вот что, рядовой Гамай. Я тебе ничего не говорил, а ты ничего не слышал.

— Что же, ударим по рукам! — будто шутя сказал Пархом.

Еременко машинально, как загипнотизированный, протянул руку. В тот же миг и Пархом подал свою. Все закончилось крепким рукопожатием.

Это произошло так неожиданно, что Пархом сразу не поверил себе, будто он был тут посторонним лицом и Еременко разговаривал с кем-то другим. Только тогда, когда он взял щепотку табака из кисета Еременко на хорошую цигарку и зажег ее, почувствовал, как много дал ему этот откровенный разговор. Теперь он был спокоен — унтер-офицер Еременко не только не будет придираться к нему и считать подозрительным, но, наоборот, станет его другом и сообщником.

Так оно и произошло — Пархом нашел надежного человека, с которым можно было по-настоящему дружить.

Они догнали свой полк возле Львова в конце августа, и их без отдыха, в тот же день распределили по обескровленным батальонам. Пархому снова повезло — он попал во взвод, куда назначили и Еременко.

— Как же это получилось, Егор Елисеевич, что мы с вами вместе будем воевать?

— И сам не знаю. Командир нашей роты услыхал, как я командовал, ему, очевидно, понравился мой голос, вот он и попросил командира полка оставить меня у него.