Чтение онлайн

С красными от недосыпания глазами генерал Брусилов стоял у окна своего кабинета и смотрел на предрассветный Львов. В утренней мгле вырисовывался купол Успенского собора, а дальше виднелись контуры башни городской ратуши. «Восемьдесят пять батальонов!» — мысленно повторил генерал. Это больше половины его восьмой армии. Он словно прирос к подоконнику. От волнения на его продолговатом лице слегка дрожали острые кончики усов, а глаза впились в тусклое от дождя стекло, словно обозревали позиции, на которых застыли в тревожном ожидании десятки тысяч солдат. Мысленно поблагодарил воздушных храбрецов: «Спасибо вам, летчики, что со своих аэропланов засекли передвижение вражеских войск!» Кажется, события развиваются хорошо! Но вдруг неприятно шевельнулось сомнение: «А что, если мы не выдержим натиска? Тогда врагу будет открыт путь на Львов и сведены на нет все успехи первых дней наступления. Напрасными окажутся жертвы — смерть солдат, послушно шедших в атаку. За что они погибли? Нет, все-таки нужно рискнуть у Городка! И победу нам обеспечит разгадка маневра противника и доблесть русского воинства».

Будто прочитав мысли генерала, к нему приблизился начальник штаба армии полковник Яхонтов и учтиво произнес:

— Ваше высокопревосходительство! Вы бы немного отдохнули. Всю ночь не сомкнули глаз. Если получим важное донесение, разбудим вас. В соседней комнате приготовили ужин и постель. А Городок будет наш!

При упоминании Городка генерал встрепенулся. «Городок будет наш!» Как он жаждет этого! Тогда можно будет расправить плечи и вздохнуть полной грудью. Вздохнуть и вдыхать целительный карпатский воздух!..

Битва за Городок была выиграна. Русские войска неудержимой лавиной двинулись на Перемышль.

После взятия Городка дивизия, в которой служил Пархом, была переброшена на горные позиции в Карпатах. Пархом никогда не был в горах, он вырос в степи. А теперь надо было привыкать к новой «географии», как шутил начитанный Еременко. Осенью холод не донимал, дни стояли теплые, можно было согреться в окопах, в сооруженных там землянках. А зимой оказались в жутких условиях. Однако главное заключалось не в том, что трудно было жить в окопах, а в том, что почти ежедневно вспыхивали бои, стычки. Цесарь и кайзер никак не могли смириться с мыслью, что могут потерять Перемышль, и бросали сюда все новые и новые дивизии. Но восьмая армия, заняв в горах оборонительные позиции, не давала возможности врагу разблокировать окруженную крепость.

— Долго ли будем тут сидеть? — спросил Пархом у Еременко.

Оба они приплясывали вокруг дымящегося костра, сырые ветки не хотели разгораться и, потрескивая, разбрасывали во все стороны искры.

— Эх! Теперь бы полезть на печь да лечь животом на теплый под или прижаться спиной к ее теплой стене. Ну что же? Долго будем гибнуть тут? — дуя на руки, снова спросил Пархом.

Еременко, замотав голову и шею башлыком, снимал ледяные сосульки с обвислых усов и беспрерывно кашлял.

— Долго ли, спрашиваешь? До тех пор, пока рак свистнет или пока мы все тут подохнем, — ответил он, кашляя.

— Еще можно бы как-то и согреться, если б не эти проклятые пули. Свистят и свистят, как шмели.

— Свистят… И еще будут свистеть, — прохрипел Еременко.

— А надо, чтобы перестали свистеть. Посадить бы в эти окопы кайзера и царя, пускай бы и дули на окоченевшие пальцы!

— Ты что, Пархом? Замолчи! Не думай, коль я стал, как земляк, твоим другом, то при мне можно язык распускать.

— А я и при других распускаю, и солдаты охотно слушают меня.

— Смотри, Пархом, укоротят тебе язык. Я ничего не видел и не слышал. Считаю тебя хорошим человеком, но будь осторожен, ведь лихих людей всюду много.

К ним подбежал, хромая, низкорослый солдатик в длинной шинели.

— Унтер-офицера к ротному! — выкрикнул он и побежал в соседний взвод.

Вернувшись к своим, Еременко поднял всех солдат, вытащил их из окопов и землянок. Они топтались на снегу, окоченевшими руками надевали штыки на винтовки, чесались, кашляли, подпрыгивали. Они были не похожи на солдат, которых встретил Пархом в августе под Городком. Осунулись, заросли щетиной.

— Слушай мою команду! — прохрипел Еременко. — Ротный приказал встретить врага штыками.

— Дай нам хоть по три патрона, господин унтер! — послышался сиплый голос с левого фланга. — Это только блоху пулей не возьмешь, ее надо пальцами ловить. А тут воюют не блохоловы, а солдаты. Давай патроны.

— Бог даст! Где я вам патронов возьму? По одному есть, и хватит. Только не все сразу стреляйте, через второго или третьего, а когда приблизятся, тогда колите их штыками. Они боятся русского штыка — сразу дралала! Все ясно? Вопросов нет? Молчите… Значит, все ясно!

— Господин унтер! — снова подскочил тот же солдат — посыльный. — Ротный приказал — вперед. Австрийцы уже лезут!

— С богом, хлопцы! Ура! — нехотя прохрипел Еременко и, приподняв полу шинели, чтобы не мешала, бросился вперед, увязая в снегу. За ним двинулись солдаты. Кто-то тихонько просипел:

— Ура!

— Не кучно! Рассыпаться в цепь! — заорал Еременко.

На белом снегу появились темные точки, они двигались в направлении взвода Еременко. Так и называли солдат — взвод Еременко, потому что поручика, их командира, месяц тому назад отправили в лазарет, а нового офицера не назначили, и Еременко некоторое время фактически командовал взводом. И в батальоне, и в штабе полка знали об этом и считали, что толковый Еременко не хуже справится с остатками поредевшего взвода, чем молодой, только что окончивший краткосрочные курсы офицер.

— Хлопцы, ура! — хриплым голосом крикнул Еременко, крепко держа руками винтовку, направленную штыком на врага.

Во вражеской шеренге замешкались, солдаты остановились, стали прицеливаться — это уже хорошо видели и Еременко, и солдаты его взвода. Тогда Еременко исступленно закричал:

— Ложись! Дать залп через третьего, четвертого!

И в этот миг над головами засвистели пули.

Прозвучали робкие выстрелы и со стороны русских. Несколько солдат противника зашатались, упали, шеренга рассыпалась, и оставшиеся в живых попятились назад.

— Вставай! В штыки их! — командовал Еременко.

Солдаты поднялись, ощетинились штыками и что есть силы рванулись вперед на противника.

В растоптанных валенках, перевязанных веревками, бежал следом за Еременко Пархом, проклиная все на свете. Он, как и его товарищи по взводу, думал об одном — отбить атаку, задержать вражеских солдат, не пропустить их дальше. Споткнувшись, он сразу выпрямился, но в тот же миг почувствовал, как что-то обожгло ему правый бок. Но он все-таки продолжал бежать и изо всей силы кричал:

— Куда вы? Прете прямо на смерть! Так всех перестреляют как цыплят! Обходите австрийцев сбоку!

Солдаты, услышав предостережение Пархома, с винтовками наперевес ринулись в обход слева. Это определило успех операции и спасло взвод от больших потерь, потому что австрийцы не предполагали, что противник обойдет их сзади. А заметив, что их окружают, испугались, не впервые видя вблизи стальной блеск страшных русских штыков.

Как только австрийские солдаты увидели, что русские пошли на них с фланга в штыковую атаку, они рванули назад. Добежали до своей высотки и скатились в низину, оставив на снегу несколько убитых.