Чтение онлайн

— И… — хотел что-то сказать Максим, да только махнул рукой.

— Так вот про твое «и». Ты смышленый и смелый парень. И еще скажу — энергичный товарищ… Коногон наш боевой! Говорят, ты и в шахте поешь?

Максим довольно улыбнулся, ободренный похвалой, и тотчас задиристо ответил:

— А что? Слезы проливать под землей? Пою!

— Ты интересуешься всем, что делается в нашей Юзовке…

Недослушав, что ему хотел сказать Пархом, нетерпеливый Максим быстро прошептал:

— Интересуюсь! А что? Как выберешься из шахты на свет божий, так сразу хочется узнать, как люди живут.

— Какой ты шустрый, парень! — похлопал его по плечу Пархом.

— Если будешь тихоней да слабаком, заклюют и затопчут, — бойко ответил Максим. — Ты знаешь, я ведь большевикам сочувствую, — заговорщицки подмигнул он. — Поэтому, земляк, и я присматриваюсь к тебе.

— А что? Земляк! Настоящий земляк. Ваше село Богатое совсем недалеко от Запорожанки. Разве двадцать верст — это далеко? Мне рассказывали о твоем отце, что он мучился, мучился в вашем селе Богатом, да и…

— «Богатое»! Какое там богатое! Это кто-то в насмешку так назвал. Такая нищета кругом, бывало, по три дня крошки хлеба во рту не было. Вот поэтому отец и переехал в Юзовку со всей своей оравой. Работает на заводе.

— Почему так называешь свою семью? Это оскорбительно.

— Да нет! Это я с уважением говорю. Отец так нас называет. Не со злости. Он так шутит. Когда садимся за стол, он спрашивает маму: «А где же наша орава? Всех сюда! Кормить надо!» И смеется, смеется на всю землянку. Мы ведь живем в такой халупе-землянке, что не дай бог. И темно, и холодно. Зато теперь ежедневно кусок хлеба есть, — захохотал Максим, и в его черных глазах запрыгали веселые искорки. — А кусков хлеба нужно много. Считай! — Максим начал загибать пальцы. — Отец — раз! Мама — два! Бабушка — три! Дедушка, отец отца, — четыре! Я — пять! А еще мои братья. Михаил — шесть! Елизар — семь! Петр — восемь! Яков — девять! А еще тетка, мамина сестра, — десять! О! Как раз хватило пальцев. Вот тебе и орава! И всех надо накормить. Но мы уже помогаем отцу, все братья работают и приносят домой заработанные гроши. Так вот, слушай, что я сделал. — Он понизил голос до шепота: — В Юзовке есть большевики и меньшевики. Ты же знаешь, что меньшевики — это подлецы.

— Ого-го! Здорово ты их.

— А что же? По-рабочему, по-шахтерски! Меньшевики ведь столько вреда причинили!

— Кто тебе сказал? — поинтересовался Пархом.

— Один человек. Он на шахте штейгером. Уже пожилой и очень хороший человек. Поверил мне, что я поддерживаю большевиков. Он сказал, что в Юзовке есть меньшевики, они против Ленина и против партии. Их… — проговорил он еще тише, — их называют ликвидаторами. Да?

— Да! — ответил Пархом, а потом добавил: — Значит, ты знаешь, что они хотят сделать?

— Знаю! — быстро, скороговоркой ответил Максим. — Они хотят, чтобы партию… чтобы ликвидировать партию… чтобы не было ее. И вот тот человек сказал мне, что в одном доме возле шахты «Ветка» вечером соберутся меньшевики. И показал мне одного меньшевика. Такой он невзрачный, с козлиной бородкой. Я и подкрался к тому дому. Долго ждал, пока начали расходиться. Вышли трое и продолжают свой разговор. Вот тот с бородкой и шамкает: «А я говорю, что надо ликвидировать. Такая партия ничего не сделает. Надо не так, как поступают большевики». А я думаю: «Ах ты шепелявая скотина!» И пошел следом за ним. Двое попрощались с ним и зашли в какой-то дом, а он поплелся дальше. Подошел к небольшому домику и только хотел открыть калитку, как я набросился на него. Подставил ногу, и он упал. Я заткнул ему рот платком, чтоб не кричал, а потом задрал пиджак да палкой по заднему месту. «Ах ты, — говорю, — меньшевистская гнида паршивая! Так ты против большевиков?» И заехал ему в ухо. Он испугался. Только сопит. Я быстро вытащил из кармана шнур, связал ему руки. Придавил коленом к земле, еще раза три ударил по заднице и сказал: «Цыц, молчи! Это тебе за то, что ругал большевиков. А будешь снова языком болтать, ноги тебе оторву и собакам выброшу». И убежал от него. Никто и не видел.

Пархом едва сдержался, чтобы не захохотать.

— Так и сказал — меньшевистская гнида?

— Так и сказал!

Они уже подошли к домику Кагарлыка.

— Вот что скажу тебе, Максим. Больше так не делай. Это анархизм и хулиганство. Понял?

— Понял, — виновато произнес Максим.

— Мы не так боремся с меньшевиками. Ты слышал о листовках, прокламациях?

— Слышал… Не только слышал, но и сам тайком разбрасывал их на базаре, да и на шахте — рабочим.

— И тебя не поймала полиция?

— Черта лысого поймают, — подмигнул Максим, — я не такой дурак.

— Но все же остерегайся, Максим. Советую тебе не рисковать. Скоро тебя призовут в армию. Будь хорошим солдатом, учись военному делу. Ленин что нам говорит?

— Что? — схватил Максим Пархома за руку.

— Он говорит, что мы должны готовиться к революции. А победить нельзя, если не научимся правильно наступать и правильно отступать. Надо уметь воевать! Понял! То-то! У нас должна быть народная армия, а в ней свои командиры. Вот ты и учись, когда будешь в армии, как надо командовать.

— Да ты что? Какой же я командир? — вопросительно посмотрел на Пархома Максим.

— Учись! К этому нас призывает партия!

— Так я пока что не состою в партии! — опечаленно произнес Максим.

— Будешь в партии! Проявишь себя честным, боевым человеком, тогда примут.

— А где примут? — нетерпеливо прошептал Максим.

— Этого я не знаю. Но уверен, что примут. Только веди себя как большевик. И… — Пархом засмеялся, — не нападай с палкой на меньшевиков!

Максим наклонил голову и махнул рукой:

— Понял! А еще скажи мне, Пархом, ты знаешь инженера Михаила Константиновича Курако?

— Знаю, Максим. Он начальник доменного цеха на нашем заводе.

— Он большевик?

— Этого не скажу. Об этом не кричат на всех перекрестках. Знаю, что он дружит с рабочими, даже ходит к ним на свадьбы и крестины. И еще знаю, что он несколько лет тому назад вернулся из ссылки.

— А тебе известно, что у него на квартире жандармы недавно произвели обыск? — хитровато посмотрел на Пархома Максим.

— Я-то знаю, а откуда тебе это известно? — удивился Пархом.

— Известно! Я ведь интересуюсь всем, что делается на свете. Ну, я побегу, а то мать будет ругать, если опоздаю на обед.

Вскоре Пархом попрощался с Максимом, его призвали в армию.

Пархом аккуратно ходил на работу в цех. Ежедневно катали они рельсы. Их нужно было много, предприниматели строили новые заводы, требовалось сырье, а везти его можно было только по железной дороге, которая нуждалась в огромном количестве рельсов. Вот так и скрещивались интересы вновь создаваемых заводов и железных дорог. А на заводы и железную дорогу, на их строительство приходили новые люди, рабочие. Приходили они, как пришел когда-то Пархом вместе со своими земляками, чтобы навсегда связать свою жизнь с заводом, хотя порой и болело сердце, появлялось желание убежать из заводского ада, где грохочет, скрежещет, шипит металл. Горячий, когда катают готовые, вытянутые в длину будущие рельсы, и холодный, давно превращенный в станки, в прокатные станы, в длиннющие причудливые сплетения из железа, — хотелось лететь туда, в Запорожанку, чтобы полной грудью вдохнуть свежий воздух, чтобы побегать босыми ногами по зеленому лугу вдоль серебристой Орельчанки. Хотелось… Но уже прикипел Пархом к заводу, и Соня привязала его к Юзовке своими лучистыми глазами. И он стал теперь коренным юзовцем. Работал на заводе, ходил изо дня в день в цех, метался возле ослепительно-белых, обдающих адским жаром рельсов. Вечером выходил с женой погулять по городу, посещал бильярдную при гостинице «Великобритания». Часто выигрывал. После выигрыша Гамай заходил в трактир, где угощал знакомых на выигранные деньги. Посидят с заводскими хлопцами и идут домой, напевая песни. Сам Гамай не допускал ничего крамольного и других не подстрекал к этому. Казалось, он присмирел и одумался. Так думал юзовский становой пристав и стал забывать о нем.

Но бунтовщик всегда остается бунтовщиком. Гамай всегда помнил, что он большевик. Делал незаметное, но нужное дело. Встречался с товарищами из комитета, получал задания.

То какую-нибудь запрещенную книжонку обнаружат юзовские ищейки на рынке среди книг, которые продает подслеповатый коробейник-офеня, неповоротливый старик Стратой Сироткин. Тащат его в полицейский участок, находящийся на содержании Юза, допрашивают, тычут ему в лицо книжонку, а он только мигает слезящимися глазами, раз за разом вытирая их чистым платочком. Моргает и талдычит свое, что, мол, не получал он ничего подобного от книготорговцев, из Харькова ему таких книг не присылали, подбросил какой-нибудь баламут. В ноги кланяется становому приставу, благодарит за то, что обнаружили эту богопротивную книжку.