Чтение онлайн

— Товарищ профессор… Товарищ профессор… Что случилось? Скажите! — подбежала она к Никанору Петровичу.

— Ничего не случилось, Орина Семеновна. Все о'кей, как любит повторять ваш Самийло.

— Какой там акей? Вы же сказали, что Самийло провалился.

— Не волнуйтесь, дома он все вам расскажет.

— Ух! Спасибо. Тогда собирайтесь к нам, всех ждем. Мы приготовили ужин. Вчера еще пригласили. Милости просим к нам, — поклонилась Нонне Георгиевне и Никанору Петровичу, а потом Хрисанфу Никитовичу и Кириллу Ивановичу. — Ждали, ждали и сами прибежали за вами.

— Ты уж извини, невесточка, очень интересно рассказывал Кирилл Иванович, и поэтому задержались, — произнес Хрисанф Никитович и поднялся.

— Тетя Орина! Мы будто лекцию захватывающую прослушали! Кирилл Иванович просто потряс нас своим рассказом о Запорожанке и запорожанах, — подошла к будущей свекрови Роксана. — Мы с Володей слушали бы до утра. — Взяла парня за руку. — Впервые услышала я и о Пархоме Никитовиче. Он же вступил в члены партии еще до революции. И о сестре Владимира Ильича. Мы и не знали, что Пархом Никитович встречался с ней и она лечила его на фронте.

Всей компанией пошли к усадьбе Анания Алексеевича. Самийло шел молча, насупившись. Он завидовал брату Владимиру, видя, как нежно и искренне обращается с ним Роксана. Вот о Леонелле он не мог этого сказать, она даже отказалась поехать с ним в Запорожанку. «Пхи! Забраться в глушь и пить из кувшина молоко! — отрезала она, получив приглашение поехать к его родителям и к прадедушке. — Да еще и вести философские разговоры с трухлявым пнем. Ты говорил, что ему сто лет? Пусть благополучно переезжает во второе столетие. А мне и тебя хватит. Не желаю видеть никаких твоих родственников. Если твой профессор захотел поехать, это его дело, пусть их с женой кормят варениками. А я — в Коктебель, там чудесный пансионат с романтическим названием «Голубой залив». На твою путевку найду нового кандидата. Моя подруга согласна. Адью».

А ведь казалось, все шло хорошо, Леонелла еще с весны мечтала о поездке в Запорожанку — и вдруг какая-то муха ее укусила. Он боялся снова начать разговор об этом. Только теперь, когда оказался на каникулах один, без нее, впервые подумал о том, что ждет его в будущем, как быть с темой диссертации? Собственно, он меньше всего беспокоился о теме. Эта или другая тема — ему безразлично. Лишь бы только принести Леонелле диплом кандидата. Эта светлоокая хохотушка с длинными ресницами и неестественно тонкими, точно черная нить, бровями затуманила ему голову — он видел только ее.

А Володька какой шустрый! Начал поддевать и глумиться над ним при всех. Хотя бы этой лупоглазой Роксаны не было. А он при ней унизил брата. И что он в ней нашел? Глупая девчонка и нахальная. Он только спросил у нее, что она о будущем думает, собирается ли и дальше киснуть на молочной ферме, как она тут же отрезала: «А молоко любишь пить? Кто же тебе надоит его? Буду на молочной ферме трудиться, чтобы таких, как ты, молочком поить, а потом в институт поступлю. И диссертацию напишу. Ну что, доволен интервью?» Вот такая языкастая, а Володька обожает ее. Пусть обожает… А над темой диссертации, очевидно, надо подумать. Действительно, как можно было так опростоволоситься. И название какое-то казенно-путаное и непонятное. Он мысленно повторил: «Еще раз к вопросу об историографии дореволюционной трактовки взглядов либерального течения на движения и действия». Тьфу! Еще раз тьфу! Вот кретин! Не пошевелил серым веществом и вцепился. Да еще и морочил себе голову новой, высосанной из пальца темой об этом проклятущем попе Гапоне, который повел петербургских рабочих под царские пули. Возможно, тот листок, который недавно где-то откопали, послужит основой диссертации? Переживал из-за этого, но при родителях и гостях старался взять себя в руки, чтобы показать всем, что спокоен.

Как только вошли в родительский двор, Самийло начал паясничать:

— Товарищи! Санитария прежде всего! Прошу пожаловать к аппарату, предназначенному для умывания! Моющие средства к вашим услугам! Аш два о вытащу сейчас из колодца. Нонна Георгиевна, Роксана — пожалуйста! Дамы — в первую очередь! А ты, Володька, бери в руки старую механизацию — веревку и транспортируй еще одно ведро воды, чтобы хватило для всех мужчин. Прадедушка, Кирилл Иванович, Никанор Петрович, прошу вас после дам. А потом уж и молодые кадры. Тогда уже и на физгастрозарядку! Мама приготовила такую вкуснятину! Я уже продегустировал!

Своей беззаботной болтовней Самийло немного сгладил неприятное впечатление от своей ссоры с братом.

Сидя в вагоне, Пархом Гамай вспомнил о коршевских встречах с Марией Ильиничной и об обоюдном обещании непременно встретиться. Сожалел, что так сложились маршруты его военных поездок, что он ни разу не побывал в Москве. А ему так хотелось повидать приветливых медиков, которые лечили его в коршевском госпитале в суровые дни весны пятнадцатого года!

Теперь у него будет достаточно времени, чтобы познакомиться с Москвой и, если удастся, навестить «коршевцев», как он мысленно называл Марию Ильиничну и Александра Серафимовича. Ведь он едет на курсы красных командиров.

Эта поездка была для него неожиданной, потому что его вызвали в штаб дивизии в разгаре боев, когда Красная Армия гнала Деникина на юг.

Он сидел в переполненном шумном вагоне и думал об этом чрезвычайно тяжелом тысяча девятьсот девятнадцатом годе.

Осенью Страна Советов оказалась в крайне затруднительном положении. Деникинские войска захватили Орел, и их командующий генерал Деникин уже видел себя в Московском Кремле. О близкой победе генерала раструбили по всему миру его европейские и американские союзники, ведь они израсходовали на него миллионы фунтов стерлингов, долларов и франков.

В эти дни партия, Владимир Ильич Ленин обратились к трудящимся с пламенным призывом отдать все силы на борьбу с Деникиным. И советские люди по-боевому ответили на этот призыв. Двенадцатая армия теснила деникинские части с запада. Четырнадцатая и тринадцатая — с севера, конный корпус Буденного и пехотные полки — с востока. Воины молодой Красной Армии в невероятно трудных условиях добились чуда и своим героизмом спасли революцию. Деникинские орды стали откатываться назад.

Пархом вспомнил тот радостный день, когда в их полку, занимавшем позицию под Житомиром, получили известие об освобождении 20 октября Орла. Все торжествовали. Когда на митинге командир полка прочитал телеграмму об изгнании врага из Орла, красноармейцы от радости бросали вверх шапки, кричали «Ура!», стреляли в честь победы. Возгласы «Ура!» и «Москва!» слились в многоголосую, бурную овацию. Не сдерживал себя и Пархом, разрядив весь барабан нагана. Бойцы чувствовали, что поражение белогвардейцев под Орлом стало началом конца деникинской авантюры. Хотя Антанта щедро ссужала белогвардейцев золотом и еще больше неистовствовал непримиримый враг Октябрьской революции Уинстон Черчилль, щедро посылая оружие деникинской своре, все понимали, что Советская власть победит белогвардейцев и интервентов.

Москва была спасена. Освобождение Орла и Воронежа придавало сил Красной Армии. Отбросили от Петрограда Юденича, в Сибири нанесли смертельный удар Колчаку.

Куда только ни бросала судьба Пархома в эти годы! Дни так были заполнены событиями, что дух захватывало… Забравшись на верхнюю полку и устроившись там, он засмеялся, вспомнив присказку деда. Вправду, некогда было не то что в гору тянуть, но и назад оглянуться. Время неслось с такой быстротой, что, припомнив все пережитое, трудно было поверить во все это.

После Коршева, побыв несколько дней во Львове, он отыскал след своего полка и явился к Еременко с рапортом о выздоровлении. Тот, не дослушав рапорта, обнял Пархома, пристально посмотрел ему в глаза и сообщил, будто между прочим, что его наградили солдатским Георгием.

Пархом даже не нашел слов, чтобы поблагодарить за такую приятную весть.

Вернувшись в свою роту, Пархом почувствовал, что Еременко по-прежнему дружественно относится к нему. «Солдатский взводный», как прозвали Еременко солдаты, без задержки доложил командиру роты о возвращении храброго воина и напомнил, что за участие в бою под Перемышлем Гамай был награжден и ему следовало бы теперь вручить Георгия.