Чтение онлайн

После отступления, заняв правый берег Западного Буга, стояли на новых позициях. Восьмая армия отступила от Перемышля до этого рубежа, пройдя организованно, без суеты более ста верст. Противнику не удалось нанести удар и обессилить отступающие русские войска. Обозы, артиллерия, все тыловые службы по приказу командующего тоже были своевременно отведены. Из Бродов, где размещался штаб армии, в полевые части шли приказы закрепиться вдоль берега Буга и производить там боевые учения, потому что в дивизии в последнее время шло пополнение из мобилизованных старших возрастов, которые никогда не служили в армии и не имели никакого представления о винтовке. Поэтому солдат из них спешно готовили тут же, на фронте. Поскольку Пархом был обстрелянным воином и отлично владел не только винтовкой, но и пулеметом «максим», его назначили командиром отделения: дали двадцать ратников, чтобы он обучил их военному делу. Конечно, о нем как о способном солдате знали со слов Еременко и командир роты, и командир батальона. По его же ходатайству Пархому присвоили чин ефрейтора.

Ранним утром до завтрака Пархом выводил свою команду на окраину местечка Сокаль, где дислоцировался полк, и обучал солдат строевой премудрости, заставляя шагать по выгону, чтобы бородачи хоть немного овладели несложной наукой ходить в строю. А после завтрака там же, на выгоне, учил разбирать и собирать винтовку, показывал приемы штыкового боя.

Чтобы как-то объединить людей, прибывших из разных мест и губерний, Пархом в первый же день расспросил всех, откуда они родом, кто остался у них дома, и, зная настроение своих подчиненных, во время перекура постепенно втягивал их в разговор, уже смелее, чем прежде, рассказывал о начале войны, отвечал на вопросы'.

— Скажите, господин ефрейтор, — спрашивал тонким голоском курносый тамбовец с козлиной бородкой, — долго ли мы будем еще воевать?

— Да, — добавил черниговец, — и нужна ли она, эта война, зачем убивать людей? Вот в пятой роте, когда отступали, то в бою убили земляка из моего села, а у него жена и трое детей.

Пархом не знал, что в отделении есть один хитрец, который подлизывается к начальству, чтобы его назначили ездовым на двуколке. Он боялся при отступлении попасть в плен к врагу, а на двуколке можно своевременно удрать, да и в бой ездового не пошлют — он обязан что-то привозить и отвозить.

И этот вьюн из торговцев донес командиру роты (обойдя унтер-офицера Еременко, ибо знал, что тот с уважением относится к Пархому), сказав, что новый командир панибратски ведет себя с солдатами да к тому же и богохульные слова произносит о царе и царской фамилии. И водится с подозрительными людьми. Недавно все видели, как он бросил отделение и побежал к ехавшему на бричке старику в форме санитара. Тот остановил лошадь, они обнялись и тоже что-то говорили о войне.

Так и было, Пархом встретил коршевского знакомого. Мимо их отделения проезжала санитарная бричка со знаком красного креста. А рядом с ездовым сидел санитар, с которым Пархом недавно прощался.

— Александр Серафимович! — воскликнул Пархом, подбегая к бричке.

Серафимович бодро соскочил с брички на землю и крепко обнял Пархома. Так всегда бывает, когда малознакомые люди при очередной встрече в новых обстоятельствах вдруг кажутся друг другу близкими людьми.

— Добрый день, Александр Серафимович! А где же Мария Ильинична? Не с вами ли?

— Она в нашем отряде, только уехала раньше.

— Как обидно. Хотелось повидаться с нею.

И Пархом рассказал Серафимовичу о своей службе, о том, что ему присвоили звание ефрейтора.

— Вижу, вижу, что вы боевой командир. Подъезжаем, и слышу: «Ать-два, ать-два! На месте шагом марш!»

— Война, Александр Серафимович, и надо учить воинов, может, эта наука когда-то пригодится.

— Мария Ильинична говорила, что пригодится, а ей можно верить. Вы понимаете, она и меня, старика, как ученика-первоклассника взяла в работу, научила азбуке. — Он оглянулся, не долетят ли его слова до ушей ездового, который возился с хомутом. — Хорошую школу, спасибо ей, прошел. Кое-чего не понимал, а она просветила. А мы едем дальше, сказали, что в Холмскую губернию, там мало госпиталей.

Серафимович, пообещав передать привет Марии Ильиничне, поехал догонять свой отряд.

Вскоре командующий армией генерал Брусилов неожиданно нагрянул на позиции, которые занимала его дивизия вдоль Буга. Он вообще был противником пышных встреч, запрещал штабным офицерам сообщать командирам частей, куда он поедет, и не разрешал, чтобы там торжественно его встречали, как это любили другие старшие военачальники.

И в этот раз он неожиданно появился в расположении дивизии, начав инспектирование в Сокале. Командир полка немедленно отдал приказ построить батальоны на плацу для торжественной встречи командующего. Хотя Брусилов и разгневался, увидев, как шагают бородатые «орлы» (так он назвал, тихо шепнув своему начальнику штаба, ратников, недавно прибывших с маршевыми ротами), однако согласился, чтобы построили весь полк, потому что должен был лично вручить награды солдатам. Пока строили каре и приносили стол и стулья, командир полка и командиры батальонов давали характеристики солдатам, которые должны были получать награды, потому что командующий хотел выбрать из этих рапортов самые интересные факты о подвигах. Когда дошла очередь до Пархома, командир полка сказал:

— Ваше превосходительство! Произошла неприятность. Разрешите доложить. Когда подавали реляцию, не знали, что рядовой Гамай, мягко говоря, вольнодумствует.

— Что такое? — поинтересовался Брусилов.

— Разные слухи распространяет среди солдат.

— Что он говорит? Скажите точнее.

Командир полка замялся.

— Он говорил о войне, о том, что, гм… гм… о высшем начальстве…

— О каком начальстве? — раздраженно спросил Брусилов.

— Там, — указал полковник на восток. — Там, в Петрограде… Что начали войну… Поносит начальство. — У командира полка не повернулся язык повторить, как солдат неучтиво отзывается кое о ком из окружения царя.

Начальник штаба армии генерал Сухомлин наклонился к Брусилову и прошептал:

— Мне тут конфиденциально намекнули, что не только солдаты, но и офицеры шушукаются о том, что происходит в Петрограде. — Наклонился еще ближе и чуть слышно произнес: — Собственно… собственно… О Распутине кое-что говорят…

Брусилов кивнул, мол, все понял. Напоминание о петроградском начальстве (а имели в виду именно Распутина) вывело из себя Брусилова. Он все время ощущал неприязнь царицы. А эта неприязнь связана с грязными проделками сибирского мошенника, который плел интриги против неприятного для царицы командующего Восьмой армией. Выслушав Сухомлина, Брусилов еще больше озлобился на царедворцев, коварно преследовавших его. И это способствовало тому, что солдат Гамай был в этот день обласкан командующим армией.

Когда Брусилов спросил стоявшего рядом командира полка, дисциплинирован ли Гамай, тот немедля ответил:

— Дисциплинирован. Недавно дали ему ефрейторские нашивки. Он теперь обучает новых солдат.

— Вот и отлично, — похвалил Брусилов. — Такие воины нам нужны. Значит, он смышленый, если заслужил крест. А о Петрограде предупредите… Сделайте строгое внушение. Вызовите к себе и пожурите.

Дальнейшая судьба Пархома решалась в считанные минуты. Разумеется, генерал Брусилов не был единомышленником рядового Пархома Гамая, одного из сотен тысяч подчиненных ему солдат, о котором он до сих пор ничего не слышал. Будучи человеком резким и своенравным, достоверно знающим, что где-то там, в петроградских «верхах», его, генерала, непохожего на придворных лизоблюдов, не очень любят, Брусилов в этом отношении так же мыслил, как и Гамай. Этот солдат тоже косо смотрел на петроградское «начальство». Не зная, что Гамай большевик, Брусилов определенным образом взял его под защиту. При вручении Гамаю солдатского ордена Георгия полковое начальство почувствовало доброжелательное отношение командующего к сметливому ефрейтору.

— Это храбрый солдат, — сказал Брусилов командиру полка, — таких боевых нам надо побольше. Впереди у нас суровые битвы с немцами. Подумайте, может, со временем ему надо присвоить звание унтер-офицера. На такого солдата приятно смотреть. Такие являются гордостью русской армии!

Выйдя из шеренги по вызову адъютанта, Пархом, естественно, не слышал, что командующий говорил офицерам. Брусилов подозвал его ближе и залюбовался стройной фигурой бравого солдата. Пристально смотрел на него, будто узнавая давнего знакомого, потом произнес: «Поздравляю!» — и сам приколол крест к мундиру Пархома.