Чтение онлайн

Стоит парень ни жив ни мёртв, ноги будто отнялись, не двигаются. А в это время мужик как загугукает диким голосом, захохочет, захлопает ладонями... Ясовей грохнулся с камня, ушиб коленко, вскочил, не помня себя, и... побежал прямо к мужику. А мужика-то и нет. Над ручьем чернеет вывороченная кокора с густой порослью свежих прутиков на комле. Быстрый ручей журчит в её корнях, брызги летят в стороны, сверкая под лунным светом.

«Ишь ты, какие эти лешие хитрые! В кокору оборотился, будто и не было его, косматого... У нас, в тундре, верно, нет таких ловких... Не пойду я к Талецкому озеру: кто знает, какой ещё попадется леший. Этот, видно, хитрый, да трусливый, а другой, может, злющий окажется... Ну их!»

Ясовей вернулся в кущник поздно, близко к полуночи, весь исцарапанный, замазанный глиной, болотной ржавчиной. Пармен не спал.

— Где же ты пропадал, мил мой? — спросил он, опустив голову с полатей. — Батюшки! Да кто тебя валял по болоту, уж не он ли, некошной?

Ясовей не ответил, соскреб с себя большую грязь, оплеснулся над корытом, залез в свой закоулок, с пыхтеньем стал устраиваться на хвойной пахучей подстилке. Утихомирясь, сказал:

— Отпусти меня, дедушка Пармен, в тундру. Не хочу на ваших леших смотреть. Уйду.

— Куда ты уйдешь, дурашка? Заблудишься. Вот пойдет обоз с товарами на Усть-Кальму, отправлю тебя, так и быть...

По первопутку пошел обоз на Усть-Кальму. Неделю он скрипел тайболой и вот добрался до села.

Пока ямщики выгружали кладь в амбары, Ясовей продрог, загрустил. Обоз ведь не пойдет дальше, ямщики воротятся назад, а он, Ясовей, что же будет делать в чужом селе? Пойти посмотреть хоть, какое оно. Парень выбрался со двора, зашагал по улице. Из подворотен лаяли собаки. Ясовей цыкал на них, и они замолкали. Ему это было в отраду: хоть и сельские собаки, не тундровые, а все же чуют — свой человек идет, знающий собачьи повадки, с ним не шути... Свет керосиновых ламп, пробиваясь сквозь заиндевелые стекла окон, желтыми пятнами ложится на размятую полозьями саней дорогу. Ясовей шагает от пятна к пятну, выходит на площадь. Там у трактира горит фонарь, а под ним, ухватившись за столб, мается мужик в красной рубахе с распахнутым воротом и в пушистом пыжиковом чебаке. Он хочет прочнее утвердиться непослушными ногами в рыхлом снегу, а они то подгибаются, то расходятся в стороны. Не совладеешь с ними, хуже упрямых оленей.

— Я вам, едрена палка, покажу... Ишь, не слушают... кого? Хозяина... Э! Не на того напали... Вот скажу: стой! И стой... Погодь, куда, куда полезла... ты, левая... Она, выходит, сама себе хозяйка, так её и растак...

Тут он увидел Ясовея.

— Эй, парень! Ты не знаешь?.. Знаешь или нет? Чего она хочет... левая моя нога?

Ясовей подумал, ответил серьезно:

— Она домой захотела.

— Домой? — Пьяный в изумлении качнулся от столба. — Домой? Ну, это ей не выгорит...

Он сделал шаг, другой. Больше не мог, шлепнулся на снег.

— Ты, малец, подь-ка сюда... Поль, чего хлопаешь глазами! Помоги мне до трактира добраться... Домой захотела, ишь ты... А мне ещё Епиша Костыль шкалик поднесет. Мужик добрый! А ты — домой... Так, так, сюда, парень, ко крыльцу...

Ясовей с трудом взобрался по скрипучим оледенелым лестничным ступеням с навалившимся на него размякшим гулякой. Из распахнутой трактирной двери вырвалось облако пара, пахнуло щами, жареной рыбой, сивушным духом. Пьяный, обхватив Ясовея за плечи, потянул его за собой в душную теплынь. Привычно направился к стойке.

— Епифан свет Сидорыч, поднеси-ка, поднеси шкалик жаждущему... А? Поднесешь? Разочтемся, бог даст, за мной не пропадет... И дружку моему налей...

— И тебе и дружку? Эва, какой щедрый! Ишь дружка-то себе выбрал, лучше не нашел... Дружок! Ну-ка, махом из трактира! Чтоб духом твоим самоедским не пахло, — гаркнул сиделец.

Ясовей ощетинился, сжал кулаки. Сиделец захохотал.

— О! Да ты еще и волчьи ухватки знаешь.

Он грузной тушей легко и быстро перекатился через стойку и схватил Ясовея пятерней за шиворот. Размах — и парнишка лбом распахнет дверь, боками пересчитает крылечные ступеньки. Но размаха у сидельца не получилось, его локоть сжала крепкая рука.

— Отпусти, хозяин, мальчика... Прошу...

Сиделец нехотя разжал пятерню, ворча под нос, с натугой перекатился через стойку.

— Развелось их нынче, заступников...

— Вот так-то лучше, — усмехнулся бородатый заступник Ясовея и, взяв своего подзащитного за подбородок, сказал ему: — Ты напрасно сюда пришел, паренек, не место тут тебе... Иди-ка домой.

— У меня нет дома.

— Вот те на! Где же ты живешь?

— Нигде не живу.

— Час от часу не легче! Друзья, приходилось вам видеть существо, которое нигде не живет?

Заступник подтолкнул Ясовея к столу, за которым сидели еще трое таких же бородатых мужчин с молодыми глазами. Бородачи закидали мальчишку вопросами. Ясовей отвечал охотно, новые знакомые ему почему-то нравились. «На Николая Шурыгина похожи», — подумал он. Его усадили за стол, стали наперебой потчевать. Ясовей не отказывался, начал уплетать за обе щеки.

— Видать, не богато тебя мама кормит.

— Она не кормит.

— Почему?

— Её нет.

— Как так нет? Где же она?

Ясовей развел руками.

— Меня-то что спрашивать! Вы Обрядникова спросите, купца... Увез он куда-то отца и мать с чумом вместе.

Бородачи переглянулись.

— Чем же ты питаешься?

Ясовей пожал плечами, подвинул миску к середине стола.

— Кашей, видите.

Он не понял, почему засмеялись бородатые друзья. А они еще участливее стали угощать его.

— Вот тебе холодец душистый олений. Питайся!

— А вот дежень с толокном, знатная пища!

— Попей еще чаишку. Хорош напиток!

Ясовей охотно подчищал все. Чаю выпил чуть не дюжину кружек, изумив новых знакомых.

— У барыни и то так не едал.

Бородатые заинтересовались: что за барыня. Рассказал всё, ничего не утаив. Хохот гремел на весь трактир.

— Значит, собутыльничал с барыней? Силен мужик! Она закружилась, а ты ей ручкой помахал: кружись, мол, одна, а я пойду, меня воспитывать не надо. Ну и барынин компаньон!

— А что же с этим барыниным компаньоном делать, друзья? Не можем мы его так оставить. Надо пристроить куда-то...

В ночлежке при церковно-приходской школе тесно и душно. Дальние ученики живут здесь неделями, спят вповалку на дощатых нарах, укрывшись армячишками, едят каждый своё, принесенное в котомке за плечами. А те, кто хочет пользоваться общим приварком, ссыпают в артельный котел немудрые припасы, и сторожиха варит им щи да кашу в широкой русской печи. Горяченького похлебать всё-таки лучше, чем всухомятку питаться. Уроки учат с мигающим жирником, сбившись в кучу вокруг чадящей плошки. Поутру бегут в школу ватагой с шумом и гиканьем, не забывая дорогой поиграть в чехарду, перекинуться снежками. Ясовея ночлежники приняли охотно, а бородатые ясовеевы друзья собрали и вложили в общий кошт не очень богатое, но и не совсем скудное довольствие. Иному парню всё это могло бы показаться сном, но Ясовей привык к неожиданностям, и он не принял за чудо, что так нечаянно стал школьником, нашел пристанище и приобрел бородатых покровителей, похожих на Николая Шурыгина, которого они непостижимым образом хорошо знают и даже ждут, как они сказали, в гости.

В школе Ясовей изумил учителя сметливостью и вызвал его недовольство тем, что не хотел признавать дисциплины. Встать за партой без спросу нельзя, слова без разрешения не произнеси, из класса не выйдешь, если учитель не велит, на доске захочется букву нарисовать — и то надо руку поднять и ждать, когда учитель заметит. Всё это для Ясовея странно и непонятно. Но он привыкает. Раз так надо — ладно, спрошу, подниму руку, не отвалится она, пусть учитель радуется, если ему так уж нравится эта игра.