Чтение онлайн

— А мне, думаешь, просто было до родных мест добираться, — горячился Ясовей, как будто действительно кто-нибудь утверждал, что просто. — Э, поди-ка попутешествуй, где с обозом, где пешком, где на лодке — всякое бывало. Добрался же, однако. Добраться добрался, а жить как? Родителей не нашел, погибли, говорят, родители... Питался охотой, случайными заработками. У богачей оленей пас, рыбу промышлял. Так и ныне живу по чужим чумам. Спасибо, Лаптандер приютил. Квартира, как видите, не очень богатая, не чета барыниной...

— Не забыл всё-таки городское житье?

— Забудешь ли! Уйдешь иногда в тундру, сядешь на бугорок и вспоминаешь всё, как было. И кажется, что и не было ничего, всё сказка или сон... Вот Яхако рассказываю, так не верит, говорит, на хынос похоже, старинную сказку, только чуднее... Сердце наше какое-то странное: из города в тундру рвалось, казалось, что лучше нет наших родных мест, а в тундре живу — о городе вспоминаю. И особенно жалко: уехал — революция без меня прошла.

— Не горюй, приятель, — улыбнулся Николай, — тебе ещё предстоит революцию у себя здесь делать. Как, согласен на это?

Ясовей встрепенулся, по-мальчишески задорно выправился.

— Будем делать революцию. Когда начинать?

— Вот видишь, какой ты горячий. Выдержки, выдержки больше, всему своё время, революционер.

Глаза Ясовея потемнели. Он сник.

— Вы шутите, Николай. А я серьезно...

— Я ведь тоже серьезно, дорогой мой, — Николай посмотрел юноше в лицо. — Революцию с бухты-барахты не делают. Сейчас на Печоре интервенты — заграничные буржуи. Они приехали помогать местным богачам задушить революцию, отнять у народа свободу. Надо прогнать интервентов, разбить белогвардейцев и установить везде Советскую власть. Вот что надо делать. И дело это не простое, трудное...

Будто за отцом родным ухаживал Ясовей за больным Николаем. Обмороженные руки и ноги жиром смазал, мягкими пыжиковыми мехами укутал. Лежит Николай на груде оленьих шкур неуклюжий, неповоротливый, только глаза сверкают из вороха мехов. Днем Ясовей на промысле, вечером не отходит от Николая: то чаю ему подаст, то рыбой угостит, то подушку поправит, то одеяло подоткнет, чтобы не дуло. А Николай все расспрашивает о жизни в тундре, интересуется бытом ненцев, их думами.

— Ты расскажи мне, Ясовей, как в тундре жизнь идет. Давно ли кочевники узнали, что царя у нас не стало? О Советской власти все ли знают?

Ясовей подумал.

— Рассказать-то можно бы, да ведь долго — слушать будете ли? Если хотите, расскажу.

— В далекий наш край даже ветер редко заносит тепло. Живем мы, сами видите, на краю земли. Дальше и ехать-то уж, кажись, некуда. А как жизнь идет в далеких больших городах, в чужих краях, мы и знать не знаем. В большом море буря гуляет, волны до облаков гребни вздымают, а в маленьком дальнем заливчике тишь, как в чайном блюдечке. Так и мы, обитатели тундр, ничего не знали, что на земле происходит. О войне слышали маленько, да не очень понимали, кто и зачем воюет. Потом начали говорить, что царя не стало. Из чума в чум новость пошла: «царя ссадили». А было это в пору, когда оленеводы готовились кочевать из лесов к морю, потому собирались вместе. Кто первый принес слух, попробуй узнать. Только при встречах люди сообщали друг другу:

— Слышали? Говорят, царя ссадили...

— Ну? Как же это ссадить царя?

— А вот так, взяли да и ссадили.

— А кто ссадил?

— Ну, кто...

А в самом деле, кто? Нелегко ненцу ответить на такой вопрос. Откуда ему знать, кто там около царя живет. Из начальников ненец знает старшину да урядника, да попа.

— Кто ссадил? Урядники, старшины да попы, наверно...

— Видать, они. Кому же больше...

— А куда ссадили?

Вот тебе-тебе! Опять неизвестно, куда царя можно ссадить. Что царь сидит на престоле, это слыхали. А престол, поди, такой, как в пустозерской церкви, золотом сверкает. Куда же с престола царя можно ссадить? На пол? Ой, будет ли на полу царь сидеть! На лавку? Кто знает, есть ли лавки в царском чуме. Может, на полати? Полати-то уж, наверно, есть...

— Надо быть, на полати, — решили скопом, — всё-таки на полатях теплее царю лежать, чем на полу.

На этом все и сошлись бы, если бы не Халтуй.

— А я видал царя, — сказал он.

Оленеводы ахнули.

— Вот так да! Халтуй наш с царем встречался. Уж не вместе ли айбурдали? Может, он тебя чаркой угостил?

А Халтую хоть бы что, только глазами моргает.

— Мимо правленья ходил. В двери смотрел. Картина висит. Царь. На плечах золотые кисти. Кругом ремни наплетены.

— Так ты, Халтуй, пожалуй, коновала видел, коновалы в ремнях-то.

— Ну вот, не отличу коновала от царя, — горячился Халтуй. — Над головой две куропатки, в лапах у них палка золотая и круглый камень. Вот.

— Раз две куропатки, так да, это непременно царь.

Тут кто-то вспомнил, что я в городе бывал, может, про царя слыхал. Позвать, говорят, Ясовея, пусть он скажет. А я бы и рад сказать, да сказалка коротка. Что я знал о царе? Почти ничего. Тру ладонью лоб, вспоминаю, о чём с вами говорили. О царе-то говорили ли? Говорили. Да. Царь помогает тем, кто угнетает рабочих. У царя жандармы толсторожие, с красными мясистыми руками. Их я и сам видал. С шашкой на боку — нож такой большущий, селедкой называется...

— Вот так да! Селёдка — рыба...

— Верно, как рыба и есть — длинная, тонкая. Для смеху так зовут.

— Разве что для смеху.

Крестьянам царь земли не дает, всю роздал своим приятелям. С крестьян налог большой берет, ясак.

— Вот и с нас царь тоже ясак берет?

— Конечно, царь. Он, — говорю, — бедняков готов ободрать, как охотник песца обдирает, раз — и нет шкуры... А вот богатым от царя помощь. Поэтому правильно сделали, что царя ссадили. Словом это называется таким: ре-во-лю-ци-я...

До тех пор Сядей-Иг сидел, невозмутимо слушая нашу болтовню. А тут резко встал, гаркнул:

— Будет вам пустое трепать! Без костей язык-то. Никакой революции не бывает. Враки всё!

Оленеводы опасливо замолкли. Сядей-Иг сердится. Прогневили Сядей-Ига. Это не царь, а хуже ещё...

Кто такой Сядей-Иг? Вот я так же спросил одну старуху, когда вернулся в тундру. Она посмотрела на меня жалостливо, покачала сокрушенно головой и говорит: «Ай, человек! В городе был, по бумаге говорить научился, а Сядей-Ига не знает».

У Сядей-Ига оленьи стада несчитанные бродят по тундре. И на Малой и на Большой земле. Едва объедет пастух такое стадо на упряжке от восхода до заката. А захочет узнать, все ли олени целы, поднимется на вершину сопки, глядит, сколько белых менуреев в стаде. Десять менуреев, значит, десять сотен оленей все целы. Когда Сядей-Иг перекочевывает с одного пастбища на другое, его аргиш растягивается на целую оленью перебежку. Чего тут нет в этом аргише: и лари с мехами пушного зверя, и котлы самолучшего сала, и тюки сукон да разных тканей, целый воз утвари, всякой посуды — всего не перечтешь. А говорят, на передней упряжке, на дне ларя с пушниной возит Сядей-Иг мешок из нерпичьей кожи, который с трудом поднимает. Что в том мешке, никто не знает. Сядей-Иг не показывает.