Чтение онлайн

Это не влюблённость, как в парня, это какая-то другая, больше духовная, чем физическая связь. Привязанность, ответственность, симпатия.

Возможно, если б не было в моей жизни Алекса… Да что теперь говорить! Его нет, уже нет, и теперь точно не будет. Но он есть и будет, блин, есть в моём сердце! Вот действительно, выжирать меня изнутри…

Чёрт, как же мне плохо…

Тёма сказал, он ищет другую дверь… Ну и пускай, а я останусь здесь…

Я просыпаюсь от прикосновения. По крайней мере, оно мерещится мне в темноте. Тем загадочнее выглядит странная тишина вокруг. В комнате никого. Лишь с кухни слышен тихий свист закипающего чайника. Вскоре стихает и он. Успокоившись, я переворачиваю промокшую от пота подушку, зарываюсь в неё ещё до того, как в разгорячённую голову снова ворвутся мысли, и опять проваливаюсь в больной, тяжёлый сон.

Алекс

Зря я надеялся, что этот четверг когда-нибудь закончится…

Обнаружив, что у родственничков гости, делаю попытку улизнуть в свою комнату, но не прокатывает: батя замечает меня, зовёт к ним. Вхожу на кухню, тупо таращусь на сидящую над чашкой чая матушку.

Батя шаркает стулом.

— Садись.

— Если что, я всё ещё несовершеннолетний, — предупреждаю я.

Судя по лицам инквизиторов, смерть моя будет долгой и мучительной.

— Можно я с ним сама поговорю?

По просьбе родственницы намбер ван остальные номера спешно выпроваживают друг друга из кухни. И, дождавшись скрипа их двери, я перевожу взгляд на матушку. Она выглядит усталой, но вполне уравновешенной.

— Может, сахару? — дебильничаю я.

Над её чашкой зависает кусочек рафинада.

— Алекс…

Приходится отправить себе в рот.

— Алекс… — она пытается собраться.

— Или ещё чаю?

— Алекс! — качнув стол, она вскакивает. Сгребает пустые чашки, отправляет их в мойку. Затем падает обратно и начинает ровным, непроницаемым тоном: — Николина не ночевала вчера дома. Она должна была остаться у бабушки, сказала, что останется, а выяснилось, что она была здесь. Как ты это объяснишь?

Будто через силу, она поднимает на меня глаза, полные, мать их, недоверия! Я ей никто, она меня не знает. Она боится меня, как чужого. Я и есть для неё чужой.

— А почему я должен что-то объяснять? — так же холодно бросаю я. Зачерпываю из сахарницы сразу горстку кусочков и принимаюсь ставить их друг на друга, стараясь не шатать стол. — Она же твоя дочь, не моя. Ты за неё отвечаешь.

— Она твоя сестра, Алекс! И ты тоже отвечаешь за неё! Тем более, что была она здесь, с тобой, о чём ты почему-то сам нам сообщить не удосужился!

— А-а, так я должен был сообщить? Извините, не знал… Можно уточнить, с какого момента я обязан был отчитываться перед вами за события, происходящие в моей жизни? — Кидаю на неё короткий взгляд и возвращаюсь к сахарнице, столу и башне, с каждой новой фразой всё выше возводя её. — С первой двойки?.. Может быть, с подхваченной в детском садике ветрянки?.. Или со сломанной в третьем классе ноги? Когда я должен был позвонить, мам? — Кладу последний, как мне кажется, устойчивый кирпичик.

Башня шатается, но стоит. А прямо за ней влажные глаза матушки.

— Я не прошу тебя отчитываться за себя, Алекс, — почти умоляет она, — но Николина…

— Но Николина же твой ребёнок, — договариваю за неё.

— Ты тоже мой… — Голос её срывается, она на время замолкает. — Господи, я думала, ты простил давно, — шепчет разочарованно. — Ты говорил, что простил.

— Я простил, — шепчу тоже.

И выгребаю из сахарницы последний кусочек.

Будет чудо, если эта башня устоит…

— …Просто... если вы так ждёте от меня ответственности за Ляльку, вы должны доверять мне. По-другому никак.

Чуда не случается.

Сахар разлетается по столу и полу.

Женя

Я хотела отлежаться на выходных, но не вышло. Началась новая учебная неделя, а меня всё ещё изнуряют температура и кашель. Обеспокоенный моим пятничным прогулом Артём где-то нарыл мой номер телефона и за то время, что я валялась в бреду, успел накатать мне шестнадцать сообщений. Причём, не по ватсапу.

Мы стали переписываться. В основном, о моём здоровье и школьных делах. А вчера он признался, что скучает по мне. Я едва не ответила, что тоже скучаю, но, подумав, удалила сообщение.

В груди притаилось отвратительное чувство, названия которому ещё, наверное, не придумали. Будто я делаю что-то неправильное, грешное. Это чувство топит меня, всё глубже и глубже утягивая в болото очередной моей депрессии, из которой самостоятельно, боюсь, уже не выбраться.

Сегодня, кажется, вторник, до Наташиного дня рождения, куда пойти я теперь не имею никакого морального права, всего четыре дня. О том, какие сейчас между ней и Тёмой отношения, я понятия не имею. У него спросить не могу. Я вообще ничего не могу пока, просто плыву по течению…

Болезнь размыла границы между сном и явью. Я не замечаю, как просыпаюсь и снова проваливаюсь в забытьё, не понимаю, который сейчас час и плохо помню свои мысли.

Но одну из них я хорошо запомнила.

Она пробралась в мою гудящую голову в субботу. Словно долгожданное прозрение.

В очередной раз распахнув глаза, я наткнулась взглядом на единорожку, которую выиграл для меня Артём. Она была на окне, в ряду с другими подобными игрушками, подаренными маме дядей Витей.

И тут я подумала, что зря я раньше так пренебрежительно к ним относилась. Ведь наверняка дядя Витя точно так же хотел порадовать маму, как Артём меня. И, может быть, эти игрушки для неё ценны, а она, возможно, много значит для дяди Вити.

Если бы я только догадывалась, насколько ошибалась...

— У тебя такая нежная кожа…

Снова очнувшись от прикосновения, я не сразу различаю чей-то шёпот у себя над ухом. Но спустя мгновение всё моё тело мгновенно парализует от ужаса.