Чтение онлайн

Наплыв евреев в русскую революцию был обусловлен, однако, не стремлением усилить реальную разрушительную мощь революции в российских условиях, а, напротив, желанием романтизировать и облагородить гримасу русского революционного потрясения, ибо они (евреи) чувствовали себя более способными по этой части, чем их русские со-общники. Но великая сумятица, захватившая еврейскую среду при наступлении революционной ситуации в России, воспрепятствовала появлению индивидуальной личности (еврейского пророка), какая могла бы раскрыть еврейский смысл этой ситуации и показать сугубо еврейскую роль в русской революции, а потому собственно еврейские импульсы были растоптаны грубым ходом стихийного деструктивизма революции. Реальное осознание этого обстоятельства случилось на русской стороне, — иначе ничем нельзя объяснить феномен русского общественного мнения в начале XX века, который не только не истолковывается академической историографией, но даже фактически не замечается ею в исторической действительности. Феномен, о котором идет речь, связан с организованным отпором русских духовных деятелей антисемитизму царских властей, когда они избрали русских евреев своими внутренними врагами. Этот феномен, в свою очередь, является первым практическим результатом русско-еврейской культурной сублимации, воплотившимся в русское общественное мнение,

Антисемитизм поразил все страны обитания евреев, входя в той или иной пропорции в стратегию каждой государственной доктрины; на карте мира нет государства, которое не внесло бы в общую контраеврейскую картину собственный антисемитский штрих. Но на планете нет страны, где общественное противостояние антисемитизму вылилось в самозначимую гражданскую цель, как в России того времени, где в этом коловращении были задействованы лучшие интеллектуальные силы и где «еврейский вопрос» впервые был поставлен как особая проблема, связанная с общим развитием общества и истории (по словам главы русского эстетизма Д. С. Мережковского, «еврейский вопрос — это русский вопрос»), а антисемитизм публично объявлен актом дремучего бескультурья. О. Будницкий писал: «Антисемитизм отнюдь не был свойствен большинству политизированной русской интеллигенции. То же дело Бейлиса, которое стало своеобразной лакмусовой бумажкой на национальную терпимость и подлинный демократизм, продемонстрировало прежде всего лучшие черты русской интеллигенции. Василий Маклаков, чья речь на процессе сыграла решающую роль в оправдании Бейлиса, очень точно назвал это дело „спасительным предостережением“, хотя вовсе не был юдофилом» (1999, с. 6). Данный интеллигентный контингент по преимуществу не являлся профессионально революционным, а находился в оппозиции к царскому режиму, но поскольку свержение царского самодержавия составляло генеральную задачу русской революции, то интеллигенция не скрывала своего сочувствия к революционным кругам. А в еврейском вопросе эта часть русской интеллигенции протестовала не только против унижения еврея как человека, но, главное, против угнетения еврея как еврея. И обращаясь в этом к евреям-революционерам, она адресовалась к глубинным еврейским средствам облагораживания революционного бесовства, на что не были способны темные народные массы, призванные в революцию большевиками. Максим Горький, один из ярких представителей этого интеллигентного пласта, извещал: «Старые, крепкие дрожжи человечества, евреи всегда возвышали дух его, внося в мир беспокойные, благородные мысли, возбуждая в людях стремление к лучшему». Именно функция «стремления к лучшему» спонтанно числилась русскими духовниками за евреями в революционном деле, а феноменальность и парадоксальность русского общественного мнения в еврейской теме сказалась прежде всего в том, что противостояние антисемитизму тут приобрело организованный вид, что целиком отсутствовало в европейских условиях.

О глубине проникновения еврейского духа в русское сознание, а точнее, о полноте русско-еврейского синтеза, лучше всего свидетельствуют слова одного из знатных православных иерархов А. В. Карташева — обер-прокурора Святейшего Синода, министра вероисповеданий Временного правительства, автора капитального труда «Очерки по истории русской церкви»: "Еврейство есть великая мировая нация. Для этого утверждения богослову и историку достаточно одного факта дарования миру Библии и порождения трех монотеистических религий. Нация, играющая огромную, непропорциональную своему статистическому меньшинству роль в мировом хозяйстве, мировой политике и мировой культуре; нация, превзошедшая всех своим национальным самоутверждением вопреки тысячелетиям рассеяния… " (цитируется по О. Будницкому, 1999, с. 370). С. Г. Сватиков пишет в своем неординарном сочинении: «… сопротивление официальному антисемитизму стало делом самых различных и идейно „разношерстных“ представителей российской общественности. С целью координации этой борьбы было создано „Общество изучения еврейской жизни“ (более известное под неофициальным названием „Общество борьбы с антисемитизмом“). Основатели общества, популярные писатели Л. Андреев, М. Горький и Ф. Сологуб, распространили за своими подписями „Воззвание к русскому обществу“. К ним присоединились И. Бунин, П. Струве, Г. Лопатин С. Мельгунов, Н. Бердяев, Игорь Северянин и многие другие» (1999, с. 31. Известные сборники «Щит» и «Евреи в России» стали конкретным результатом организованного отпора русских духовных деятелей в защиту не столько русского еврейства в целом, сколько заступничеством во имя еврейской способности «вносить беспокойные благородные мысли». Особо сильное впечатление в русском обществе произвела коллективная публичная отповедь Петербургского религиозного общества антисемитским инсинуациям В. В. Розанова, о которой здесь уже упоминалось, и к которой присоединились практически все крупные российские интеллектуалы, за исключением украинских, а солировал звонкий голос известной поэтессы Зинаиды Гиппиус. Организованный отпор, однако, не ограничивался реакцией на отдельные акты погромов и гражданского принижения евреев, — и это следует поставить в его главную особенность, — а в основном был нацелен на «Протоколы сионских мудрецов» как консолидированную идеологию не только русского, но и международного антисемитизма. Имея в себе установку на еврейство как потенциал «благородных мыслей», русский проникающий взор разглядел в «Протоколах» не банальное грязное агитационное средство и грубый подлог, фальсификация которого не вызывает никакого сомнения, а своего рода теоретическое оправдание ненависти к евреям, эксцесс массового сознания и катализатор возбуждения невротического типа. Известный историк П. Н. Милюков, — звезда на политическом небосклоне досоветской России, — писал: «Будущий историк, которому захочется проследить историю и разветвления русского и заграничного антисемитизма, сможет прекрасно сделать это по истории распространения „Сионских протоколов“, сделавшихся своего рода библией реакционного антисемитизма… Всюду этот продукт ненависти и мракобесия заносил свои ядовитые семена, сообщая разбуженным революционными эксцессами шовинистическим инстинктам идеологическое и философско-историческое обоснование» (1999, с. 357-358).

Поэтому отношение русских духовников к «Протоколам» выходит далеко за пределы простой оценки этой un fauх (фальшивка). В специальной литературе авторитетным числится изыскание английского историка Нормана Кона "Благословение на геноцид. Миф о всемирном заговоре евреев и «Протоколах сионских мудрецов» (русский сокращенный перевод 1990 года). Н. Кон с характерной западной дотошностью показал «Протоколы» как злостный вымысел и навет на евреев, выявив принципиальное авторство в подлоге провокатора П. И. Рачковского или фанатика С. А. Нилуса. Тогда как русские исследования (С. Г. Сватиков, В. Л. Бурцев, П. Н. Милюков, Б. И. Николаевский, Я. Л. Юделевский, Ф. И. Родичев) содержательно имели другой вид и более масштабный идейный замысел, при котором проблема авторства и происхождения «Протоколов» остается частной задачей. О. Будницкий считает, что начало здесь положил С. Г. Сватиков, который, располагая административными полномочиями от Временного правительства, выполнил филигранный документальный анализ происхождения «Протоколов сионских мудрецов» и вскрыл омерзительный образ их автора — профессионального провокатора П. И. Рачковского. Без скрытого, но вполне угадываемого, какого-то теплого чувства к евреям невозможен был эмоциональный настрой этого замечательного исследования. От Сватикова тема «Протоколов» попала в сферу интересов другого русского историка — Владимира Львовича Бурцева, — едва ли не наиболее оригинального общественного деятеля России XX века — грозы провокаторов царской охранки и революционных партий, разоблачивший, как считается, три десятка провокаторов различных мастей и в их числе «великого провокатора» Евно Азефа, за что заслужил прозвище «Шерлока Холмса русской революции». Бурцев первым стал говорить о связях В. И. Ульянова-Ленина с немцами, обеспечивших вождю революции возвращение в Россию из-за границы, и Бурцев считал Ленина и прибывших с ним революционеров изменниками родины. Среди лидеров организованного отпора Бурцев отличался повышенно эмоциональным неприятием любых антисемитских выпадов и мало кто, подобно Бурцеву, смело и громко порицал белое движение за акты антисемитизма. В письме к генералу А. И. Деникину, командующему белой Добровольческой армией, Бурцев писал: "Я убежден, что еврейский вопрос, неправильно поставленный, нанес освободительному антибольшевистскому движению страшный вред. Глупые «Протоколы», несмотря на свою ничтожность, и в России в Добровольческий период нашей борьбы с большевиками, и в Германии, как и в других странах, играли и играют огромную роль. С ними нужна упорная борьба". Эту борьбу Бурцев вел с такой же страстностью и самоотверженностью, с какой он выступал против русского большевизма (кстати, В. Л. Бурцев был первым, кого арестовала новая власть после переворота 25 октября 1917 года), а впоследствии против германского фашизма. О. Будницкий отмечал по этому поводу: «Столь же безупречно он провел расследование о происхождении „Протоколов“ и после выхода в 1938г. в Париже его книги на эту тему проблему можно было бы считать окончательно закрытой, если бы она сводилась только к логике и научной добросовестности» (1999, с. с. 364, 363).

Однако организованный отпор как общественно-гражданское явление проявил себя в качестве производного от русско-еврейского симбиоза не только в пределах России, но он стал источником события международного масштаба, но, — что показательно, — и оно не было отмечено академической историографией. В 1934 году в городе Берне местная еврейская община под влиянием русских евреев, эмигрировавших в Швейцарию, возбудила судебное дело против швейцарских нацистов, распространявших и пропагандировавших «Протоколы сионских мудрецов». В качестве эксперта со стороны защиты выступал глава нацистского ведомства пропаганды Германии полковник Ульрих Флейшауэр, а со стороны обвинения экспертный совет составили русские знатоки «Протоколов» — Сватиков, Бурцев, Милюков, Николаевский и представители русского еврейства — Хаим Вейцман, Генрих Слиозберг и И. М. Чериковер, только русско-еврейский симбиоз собственной персоной, и отсутствие представителя европейской диаспоры при этом симптоматично. Бернский процесс окончился победой обвинительной стороны и суд признал «Протоколы сионских мудрецов» «подделкой, плагиатом и бессмыслицей». Однако этот вердикт поверг аналитиков в замешательство, — недоумевал даже эрудированный О. Будницкий: «Сейчас, после Холокоста, трудно понять, зачем был затеян этот процесс. Кого и в чем хотели убедить его организаторы? Мало-мальски мыслящему и знакомому с литературой вопроса человеку было ясно, что „Протоколы“ — фальшивка, использовавшаяся с определенной целью. Для распространителей „Протоколов“ судебное решение не имело никакого значения — оно ни в чем не могло их убедить, тем более заставить отказаться от антисемитской пропаганды» (1999, с. 25).

В статье со знаменательным титулом «Борьба с антисемитизмом — мировая задача» Владимир Бурцев писал: «Мир впредь не может жить нормальной жизнью, если где-нибудь будут совершаться гонения на какие-нибудь народы или национальности, подобно тому, какие сейчас приходится переживать евреям. Изуверство над одним народом или нациями неизбежно отражается на жизни всех других стран» (цитируется по О. Будницкому, 1999, с. 366). Противостояние антисемитизму лежит в основе замысла Бернского процесса и составляет целевую идею обвинительного заключения, направленного вовсе не против распространителей «Протоколов», а в первую голову против режима, который с помощью «Протоколов» возводит антисемитизм в принцип государственной политики — против нацистского рейха. Бернский процесс есть первая и единственная попытка призвать к публичному ответу этот самый нацистский рейх, — и процесс окончился победой обвинения, но мир остался глух к этому результату и Европа не пожелала прислушаться к внушаемой ей опасности антисемитизма и спесиво отвернулась от предостережения, предпосланного русской культурой, равно как западные интеллектуалы не вняли первому предизвещению Холокоста, что и представляет собой Бернский процесс в своей идеологической целокупности. В такой ситуации всеобщего равнодушия русская духовная дружина не может считаться победителем Бернского процесса, ибо главная цель процесса — международное осуждение режима, взявшего за основу антисемитизм, то есть немецкий фашизм, не была достигнута и потому русская сторона выглядит как жертва, и, по сути дела, является первой международной жертвой нацизма. Аналогично тому, как в свое время российское общественное мнение не вняло и не приняло побудительных сигналов, излучаемых знаменитыми «Вехами», которые были сотворены русской культурой в облике русско-еврейского альянса, так европейское общество оказалось закрытым для прорицаний Бернского процесса. Поражает здесь то, что нарушителем узаконенных догматов и глашатаем непризнанных норм, то есть еретиком, выступает один и тот же субъект — существо, явленное в сочетании русской и еврейской духовной мощи, а попросту — русская культура, которая, вне всякого сомнения, будь своевременно воспринятой, изменила бы ход мировой истории.

Итак, антисемитизм полагается больше, чем поношение еврейства, и антисемитизм есть угроза культурного достояния человечества, — таково внутреннее содержание русского общественного феномена, в соответствие с которым антисемитизм превращается в отрицательный акт международного значения. Глобализации антиеврейской идеологии теперь противостоит новая идеология, где утверждается субъект-носитель русского еврейства — образ галутного еврея, еврей, как духовная категория, то есть такая категория, которая возвышается над национальным и религиозным уровнями. В этом состоит выдающийся вклад русского со-ратника еврейства по культурному союзу в еврейскую проблему. В соответствие с таким представлением о галутном еврее требуется необходимо избавиться от наибольшего заблуждения в исследовании еврейской темы, где считается очевидным, что еврейский вопрос обязан включаться в национальную область и рассматриваться только в контексте глобальной национальной проблемы. А. И. Солженицын, «поселив» русское еврейство в русскую культуру, был первым, кто перевел еврейский вопрос из ведомства национального состояния в управление культуры, но и он не смог избавиться от всех недостатков, присущих националистическому подходу.

Будучи ко всему прочему специалистом по национальному вопросу, П. Б. Струве писал: «Когда-то думали, что национальность есть раса, т. е. цвет кожи, ширина носа („носовой указатель“) и т. п. Но национальность есть нечто гораздо более несомненное и в то же время тонкое. Это духовные притяжения и отталкивания, и, для того чтобы осознать их не нужно прибегать ни к антропометрическим приборам, ни к генеалогическим разысканиям. Они живут и трепещут в душе». Этот духовный механизм («духовные притяжения и отталкивания») образуют культуру как свою онтологическую определенность и слагают национальную (духовную) сферу, которая динамически, а также идеологически, отчленяется от другой по природе, но близкой функционально, государственной (политической) сферы. Струве указывает: «Необходимо размежевать эти две области: область правовую и государственную, с одной стороны, и, с другой стороны, ту область, в которой правомерно действуют национальные притяжения и отталкивания. Специально в еврейском вопросе это и очень легко, и очень трудно» (1997, с. с. 206, 207). Познавательная тяжесть подобного гнозиса ложится на «государственную область», которой, по мнению П. Б. Струве и согласного с ним Солженицына, принадлежат все приоритеты в национально-культурной части русской духовной ойкумены. Первичный характер государственного фактора или государственные интересы принимается Солженицыным в качестве условия соединения русского и еврейского культурных кладов и слагает фундамент того, что ожидается Солженицыным от еврейского племени, помещенного во внутрь русского государственного тела (в последующем это будет предметом особого разговора), а сионизм признается при этом субстанцией, восстающей против влияния русской государственной сферы, и ему принадлежит, по словам Струве, «сознательная инициатива отталкивания от русской культуры». Однако М. О. Гершензон доказал, что тот сионизм, какой отвращает симпатии русских духовников, принадлежит к политическому классу и как он-то в силу спородненности своей природы с политической (государственной) сферой наиболее открыт для влияния последней, тогда как национальная (духовная) сфера также в силу своей природы отстраняется от государственной инстанции.

Таким образом, национальное остается у русских духовников под протекторатом государственного, хотя Солженицын, утвердив русскую культуру в качестве созвездия на еврейском небосклоне, неосознанно обращает творческий взор в другую сторону, где культура не стоит в зависимости от государственной реальности, а именно культура образует прочный фундамент для государственной организации и наиболее устойчивую связь в общественной совокупности духов. Аналогично, с другой стороны, возникает убежденная мысль, что наибольшее чаяние Ахад-ха-Ама, — еврейское государство, а не государство евреев, — приобретет объективную реализацию в случае, когда основу государственного каркаса составит организация, смонтированная на сионистских опорах, извлеченных из сионизма как партии еврейской культуры. Итак, духовное умозрение, вытекающее из полного отвержения революции как способа человеческого поведения (отвергая разрушительные потенции) и как способа человеческого общения (отрицая классовые тенденции), приводит к совокупному выводу о культуре как базисе государственной стабильности (это и есть связь посредством духовности — субстрат не только государственной, но религиозной и национальной, сплоченности). При этом возможен только один тип сионистского воззрения — духовный (культурологический) сионизм, каким определяется по преимуществу мышление и мировоззрение русского сионизма. Но наряду с этим типом широко и глубоко укоренено иное представление, базирующееся на марксистско-ленинском понимании революции как гегемоне истории, — в израильской историографии это мироутверждение опосредовано в концепции профессора Шломо Авинери «Сионизм как перманентная революция».

Уже в титуле концепции выражена идеологическая суть подобного воззрения, исходящая из отождествления сионизма с революцией, и тем более перманентной, то бишь непрерывной. Концепция Ш. Авинери привлекает к себе внимание отнюдь не оригинальностью и не персональной точкой зрения неординарного исследователя, но исключительно тем, что в ней непроизвольно обнародована наибольшая мистерия сионистского периода еврейской истории эпохи рассеяния: образование государства Израиль не привлекло к себе всех рассеянных евреев и галут как таковой не перестал существовать при наличии национального дома евреев. Ш. Авинери дает лишь эмпирическую фиксацию данного парадокса, не пытаясь установить его исходную причину, но отмечает, что евреи, находящиеся вне Эрец-Исраэль и не стремящиеся к Сиону, относятся к еврейскому государству с сыновьим почтением, — Авинери пишет: «Вопрос не в том, являются ли евреи, поддерживающие Израиль в других странах мира сионистами: в значительной мере это лишь спор о семантике слова. Ясно, что в первоначально принятом смысле этого понятия, они не являются таковыми, и доказательство в том, что они не переселяются в Израиль», тогда как «Суть сионистской и поселенческой революции в стране сводилась к тому, чтобы переместить евреев со всего света в Эрец-Исраэль и превратить их из среднего класса в производительный с целью создать в стране социальную структуру с полным диапазоном профессий и занятий» (1983. с. с. 314, 317).

Русское еврейство, будучи первопроходцем в деле колонизации Палестины и заложившим основы самостоятельного государства на Земле Обетованной, по логике своего развития и замыслам отцов-основателей, предусматривало воссоздание в Израиле национального дома и «духовного очага» евреев, что само собой приводило к прекращению эпохи рассеяния, а культивируя вовсе не политическую, а духовную разновидность сионизма, необходимо метило на культурную специализацию нового типа еврейской государственности. Принимая за основу эмпирический базис концепции Авинери, требуется признать, что декларируемый русским еврейством вариант сионистского сообщества на Земле Обетованной не удался! Эрец-Исраэль не стал объективным центром притяжения для евреев всего мира. Всееврейская поддержка Израиля в мире объясняется тревогой о судьбе Святой Земли, которая никогда и нигде не покидала евреев во всех концах мира. Эрец-Исраэль при всем своем своеобразии и специфике не изменил качественно еврейскую жизнь в мире, — еврейский мир не трансформировался, а лишь усложнился за счет появления наряду с другими новой, израильской диаспоры, хотя последняя образовалась благодаря оттоку евреев из первых; Эрец-Исраэль не привел к исчезновению галута как еврейской формы существования в мире и как соответствующая идеология евреев, но вызвал ослабление сионистского чутья и сионистского напора. Израиль не стал теоретическим и ожидаемым гнездом нобелевских лауреатов и олимпийских чемпионов, — критериев, наиболее соответственных ближайшим запросам первородного еврейского духа и настоящей культуры тела, — но как раз по этим признакам евреи из других диаспор (американской, европейской, русской) намного превосходят израильских евреев.