Чтение онлайн

Если для всечеловеческого духовного успокоения еврейская духовность открыла духовный потенциал слез, то для собственного сугубо еврейского употребления была взята еще и духовная энергия смеха.

В таком контексте установленная Солженицыным словоформа «ВМЕСТЕ» перестает быть рядовым наречием, а приобретает характер некоего понятия, смысловой аллегории и символического знака. С этих позиций конструкция «ВМЕСТЕ» Солженицына есть блестящее достижение русского писателя, сделавшего эту банальную идиому динамическим зарядом, благодаря которому русское еврейство заискрилось не просто новой, но познавательно самой информативной гранью, «ВМЕСТЕ» стало экраном, где высветились, даже без помощи автора, посеянные его интуицией, сложнейшие и драматичные моменты совместной судьбы русской идеи и русского еврейства, избравшего своим мировоззрением особую форму сионизма. С позиции «ВМЕСТЕ» Солженицын не просто реанимировал русское еврейство как предмет изучения и тему дискуссии в новой исторической обстановке, но и предпослал сему объекту некоторые новые качественные черты, о которых немало говорилось ранее. Эта позиция оказалась настолько продуктивной, что позволила обнаружить в русском еврействе ряд характеристических параметров помимо авторских постижений, а сам автор обрел возможность достаточно свободно оперировать с исконно еврейскими понятиями и проблемами, типа — что есть еврей? Русский писатель высказывает суждения, глубинный смысл которых переливается через тематические рамки его монографии, а, возможно, и его авторского понимания, и касается общих начал еврейского вероучения. Так, Солженицын излагает: "Что Бог избрал для своего человеческого воплощения и, во всяком случае, для исходной проповеди именно эту нацию и уже потому она избранная, — этого не может отрицать христианин. «Распни, распни Его!» — то было всеобычное неизбежное ожесточение всякой темной фанатичной толпы против своего светлого пророка, — мы же всегда помним: Христос пришел почему-то к евреям, хотя рядом были ясноумные эллины, а подальше и всевластные римляне" (2002, ч. II, с. 18). Вне зависимости от возможной интерпретации солженицынского силлогизма, одно должно быть неоспоримым: тут нет места для вражды к евреям, но в порядке исторической объективности требуется иметь в виду, что Христос не «пришел» к евреям, а Христос вышел из евреев.

На начальных этапах формирования русского еврейства в качестве самостоятельного духовного слепка, когда евреи России, сбросив кагальный гнет и вырвавшись из талмудистского подземелья, устремились в русскую культуру, обогащаясь и обогащая, «хозяйское» чувство Солженицына было удовлетворено и своим острым взглядом он немало способствовал пониманию этого процесса, — уникального по своей динамической сущности явления истории русской культуры, суть которого раскрывается только в философском ракурсе, ибо в глубинной основе его положено верховенство индивидуального человеческого существа. А эта основа сама по себе также парадоксальна и иррациональна, поскольку в ней нашли свою спородненность древнееврейская мудрость Торы и новорожденная русская духовная философия. Солженицын, не обладая специальными философскими познаниями, прозревал эту уникальную ситуацию благодаря своей великолепной интуиции (по-еврейски — пророчески), а потому его отношение к евреям было благожелательным и очень чутким, оплодотворенным пониманием высокого духовного потенциала русского еврейства. Такова была еврейская сторона солженицынской конструкции «ВМЕСТЕ», воплощенной в своеобразном механизме сообщающихся сосудов.

Итак, солженицынская форма «ВМЕСТЕ» в его сочинении приобретает вид методологической нормы, которая сложилась в функционировании двух действующих элементов — русского и еврейского начал, а философски более конкретно: русской идеи и русского еврейства. Фабульная структура диатрибы Солженицына грубо также двусоставна: хотя в своей монографии Солженицын от начала до конца говорит только о евреях, но в одной части евреи осматриваются с еврейской стороны макета «ВМЕСТЕ», а в другой части евреи представлены с русской стороны фигуры «ВМЕСТЕ». Еврейская сторона воплощена А. И. Солженицыным в образ русского еврейства как момент русской истории, как составная часть русской культуры, и, наконец, как качественно самостоятельное образование, обладающее кентаврообразным субъектом-носителем. Именно еврейская сторона образует колоссальное PRO Александра Солженицына в еврейском вопросе. Но совсем иное и едва ли не противоположное обнаруживается на русской стороне. Понятно, что между этими сторонами отсутствует сюжетный барьер в трактате Солженицына, тем более что автор не замышлял подобной композиции своего творения, но довольно четкий рубеж между ними трассируется в методологической плоскости. Метод исторического исследования еврейской стороны у Солженицына идентичен творческому подходу в русской духовной школе и созвучен способу стихотворчества в еврейской Торе, то есть зиждется на примате индивидуально-личного фактора. В противовес этому с русской стороны евреи в России поданы Солженицыным в ином методическом обозрении, где примат составляет уже не личность, а коллектив себетождественных величин, вследствие чего модель «ВМЕСТЕ», монтируемая на столь разных фундаментальных опорах, выходит содержательно различна, а в некоторых видах и противостояща до того, что «русский» субстрат напоминает не «вместе», а «порознь».

Какова же не формально-умозрительная, а содержательно-функциональная методическая сущность русской стороны исследования А. И. Солженицына? Солженицын известен не только как творец, деятель в эстетической сфере современной русской культуры, но и как воитель за достоинство русских духовных ценностей во всех разделах эстетического творчества; собственно говоря, у Солженицына отсутствует подобное деление и все его творчество есть нераздельное служение русскому идолу. В своем подвижничестве Солженицын очень напоминает славянофильские декламации, но не в крайних формах И. С. Аксакова, а в более умеренных вещаниях родоначальника славянофильства князя В. Ф. Одоевского — весьма значимой фигуры в истории русского эстетизма. Если еврейская сторона питает свои духовные корни в палестинофильстве, то для русской стороны Солженицын негласно извлекает их из славянофильства, — и в этом состоит немаловажная, хоть и апокрифическая, заслуга русского писателя: для соблюдения автономности взаимодействующих национальных лиц при русско-еврейской сублимации культур, необходимо предопределяется самобытность родоначальных корней. Но Солженицын нарушает требуемую здесь пропорцию и монополизирует русский генетический параметр, только преступает общий методологический принцип об отсутствии абсолютно первичного и абсолютно вторичного: на роль абсолютно первичного Солженицын ставит русский фактор при русско-еврейском альянсе.

Народнический элемент, — а именно он образует основополагающий элемент в славянофильстве, — очень силен в творчестве Солженицына и даже там, где действующие индивидуальные персоны поставлены в эпицентр повествования («Один день Ивана Денисовича», «Матренин двор»), в художественной идее содержится восхищение народным духом, что составляет, по выражению Солженицына, «крестьянский вопрос». Итак, главенство русского фактора в русско-еврейском консорциуме (со-товариществе) выводится Солженицыным в доминанцию народнического, то есть коллективного, качества. На этой основе Солженицыным ставится требование перед еврейскими представителями в русской культуре, в аспекте которого выпадает особое отношение к евреям, проживающим в России и «поселившемся» в русской культуре. В консолидированном, компактном виде данное отношениесоставляет субстрат русской стороны в его отличии от субстрата еврейской стороны, — если на еврейской стороне евреи не рассматривались врагами русскому сообществу, то для русской стороны этого оказывается недостаточным, в дополнение необходимо знать — были ли евреи «безраздельными друзьями». В этом искусственно усложненном содержании у Солженицына полагается суть требования к евреям (еврейского императива), где он убежденно вещает: «Не враги, нет, зачем же такая крайность, но — указывала русская сторона — безраздельные ли друзья? Трудность сближения и была та, что этим блистательным адвокатам, профессорам и врачам — как было не иметь преимущественных глубинных еврейских симпатий? Могли ли они чувствовать себя вполне без остатка русскими по духу? Из этого же истекал более сложный вопрос: могли ли интересы государственной России в полном объеме и глубине — стать для них сердечно близки? В одни и те же десятилетия: еврейский средний класс решительно переходил к секулярному образованию своих детей, и именно на русском языке, — и одновременно же: сильно развилась печатная культура на идише, которой раньше не было, и утвердился термин „идишизм“: оставлять евреев евреями, а не ассимилироваться» (2001, ч. 1, с, 454-455). Итак, Солженицын излагает свою позицию, реализовавшуюся из особого отношения к евреям, которое, в свою очередь, развилось из наличия a priori двух разделенных полюсов — «глубинные еврейские симпатии» и «интересы государственной России», — и разделенных таким образом, что между ними исключается механизм «пребывания» и «проникновения», а наличествует только подчинение -подчинение первых вторым. Главное требование в еврейском императиве, поставленным Солженицыным, — «чувствовать себя вполне без остатка русскими по духу», — само по себе «без остатка» ликвидирует автономность участников при взаимоотношении по типу национального лица, а разрушение данного способа русско-еврейского симбиоза не позволяет «оставлять евреев евреями».

Совокупность изложенных моментов, данных в методологических терминах и сочлененных в композиции Солженицына в качестве русской стороны, имеет в реальной плоскости довольно простую формулу: хозяин-слуга. Генетическое первородство русского элемента, абсолютизированное Солженицыным в форме «интересов государственной России», при этом безраздельно конституирует любой альянс с чужеродным соучастником, в том числе с евреями, а с евреями — особенно, ибо богатейший духовный потенциал евреев делает их очень ценными слугами. В послушании евреев, находящихся вместе с русскими, состоит некое ожидание Солженицына и им ожидается, что евреи, как бы в благодарность за пребывание вместе, послужат «интересам государственной России», а вовсе не «глубинным еврейским симпатиям». Такое ожидание вовсе не оригинально в русской интеллектуальной среде, — вот, к примеру, ожидание великого друга евреев Максима Горького: «Рост антисемитизма — явление пагубное для русского народа; пассивный по существу своему, он нуждается в активных силах, которые помогали бы ему перевоспитаться. Евреи — активны». Вполне понятно: не по-хозяйски не беречь активных, деловитых слуг, — чем не эффект «маленького жида Давида Гурвейса»? Сионизм, который на первый блуждающий взгляд, кажется отъездом в Палестину, не может не вызвать у этого ожидания резкого отпора, ибо лишает русских хозяев еврейских слуг. И даже такая блистательная послушница русской культуры, как княгиня Зинаида Шаховская высказывала недовольство евреями, убегающих с русской родины. (Сноска. См. З. Шаховская «Евреи и Россия», в сборнике «Вестник русского христианского движения», 1984г. No 14. )

Итак, русско-еврейский симбиоз, взращенный на еврейской стороне, не соответствует солженицынскому ожиданию, полученному на русской стороне. Но грубейшим заблуждением будет предполагать какие-либо антисемитские намерения со стороны русского писателя, ибо устремления Солженицына, сообразные его славянофильскому инстинкту, не касаются специально еврейского вопроса. На месте евреев может оказаться любая другая нация и, как он говорит, "В дело шли на своих местах и латыши, и венгры, и китайцы… ", в целом, по Солженицыну, такова перспектива любого духовного образования, очутившегося «вместе» с русским хозяином.

Основополагающей методологической особенностью русской стороны служит, однако, не просто монополизация Солженицыным русского народнического актива, а возведение в верховенство коллективного догмата. Для подобной крутой аберрации творческого сознания у Солженицынаимеются внушительные основания, непосредственно исходящие из его почвеннического, славянофильского воспитания. Революционное злосчастье России и революционное крушение вековечных и славных устоев Российского государства пробудило в Солженицыне, как подлинном воителе за русское достоинство, благородную тревогу за состояние русских духовных ценностей. Но славянофильская образованность и великодержавные инстинкты не позволяли Солженицыну видеть в самом русском народе первопричину революционного потрясения и он непроизвольно отвергал допущение о способности русского народа к самоубийственным действиям, а тем более к самогубству такого масштаба как русская революция. У революции, по скрытому молению Солженицына, должна быть внешняя, по отношению к русско-народной сердцевине, причина, и потому, по открытому возвещению Солженицына, русский народ не может быть виновником русской революции, а только жертвой злонамеренных сил. С этого момента во главу угла ставится коллективный потенциал — народная стихия, вовлеченная в революционную борьбу с коллективной же злонамеренной силой. Именно русская революция, согласно исследованию Солженицына, явилась судьбоносным переломным моментом для русского еврейства, сменившей еврейскую сторону на русскую сторону в истории взаимоотношений русского и еврейского контингентов России. И при этом оказалось, что характер еврейского участия в русской революции качественно различен в этих системах координат.

Уже говорилось, что революционность еврейской души, несовместима с архетипическими качествами этой души и еврей-революционер суть антипод еврея как категории духовной. Такова точка зрения еврейской стороны и очень важно, что тонко и сполна эту точку зрения проницали в русской духовной школе, — о. С. Н. Булгаков писал: "Еврейская доля участия в русском большевизме — увы — непомерно и несоразмерно велика. И она есть, прежде всего, грех еврейства против святого Израиля… Духовное лицо еврейства в русском большевизме отнюдь не являет собой лика Израиля" (1991, с. 76, I24). Трудно выразиться более точно и лаконично и, действительно, в поношении «святого Израиля» и искажении «лика Израиля» в революционном бытии заключается индивидуальная вина и персональный грех евреев, — и ни в чем более, но именно в этом вина и грех евреев гораздо выше, чем аналогичных революционеров-неевреев. Для подтверждения этой мысли Солженицын цитирует неординарно мыслящего Г. А. Ландау: "Есть в участии евреев в русской смуте — черта поразительной самоубийственности; я говорю не специально об участии в большевизме, а во всей революции на всем ее протяжении… Ясно, что были какие-то сильные мотивы, которые толкали евреев в эту сторону, и столь же бесспорно их самоубийственное значение… Правда, этим евреи не отличались от остальной российской интеллигенции, от российского общества… Но мы должны были отличаться, мы старинный народ горожан, купцов, ремесленников, интеллигенции — от народа земли и власти, крестьян, помещиков, чиновников" (цитируется по А. И. Солженицыну, 2002, ч. II, с. 70).

Г. А. Ландау имеет тут в виду еврейское национальное лицо, духовно взращенное за морем, но исторически посеянное и взошедшее на российской почве, и потому вынужденное быть отличным от коренного контингента. Поэтому, в отличие от этого контингента участие в революционном процессе для евреев "самоубийственно". Но такой аналитический оборот не устраивает Солженицына-хозяина, русскоехозяйство которого оказалось пораженным революционной эпидемией и требуется выявить разносчика вируса, в соответствие с чем еврейское участие в революции не «самоубийственно», а целенаправленно. На первых порах Солженицын усиливает общий вывод еврейской стороны, что сознательный еврей-революционер есть существо, выпавшее из еврейского кодекса, и утверждает "… и те, кто раньше отрицал усиленное участие евреев в большевистской власти, и кто его никогда не отрицал, — все единодушно согласны, что это не были евреи по духу. Это были отщепенцы. Согласимся с этим и мы, О людях — судить по их духу. Да, это были отщепенцы". А дальше следует самостоятельная сентенция: "Помнить ли народу или не помнить своих отщепенцев, — вспоминать ли то исчадье, которое от него произошло? На этот вопрос — сомнения быть не должно: помнить. И помнить каждому народу, помнить их как своих, некуда деться" (2002, ч. II, с. 75). Под воздействием сего довода Солженицын сочленяет евреев-отщепенцев (евреев-революционеров) в некую совокупность, которую я называю коллективом себетождественных величин, а Солженицын — евреями, и под этим именем русский писатель представил необычайно документированный доклад во второй части своей дилогии о вхождении русского еврейства в большевистский режим и в советскую власть. Здесь ожидание (еврейский императив) Солженицына оборачивается уже задачей: «Не для взаимных обвинений — а чтобы объяснить, как же сталось такое непомерное участие евреев в восхождении (I9I8) государства — не только нечувствительного к русскому народу, не только неслиянного с русской историей, но и несущего все крайности террора своему населению… Но размышлять о евреях-большевиках — евреям бы первей, чем русским. Евреев этот отрезок истории должен бы затрагивать сильно, и по сегодняшний день. Именно в духе трезвого исторического взгляда, не ответить бы на массовое участие евреев в болыщевицком управлении и в большевицких зверствах — отмахом: то были подонки, оторванные от еврейства — почему мы должны за них отвечать, одни за других» (2002, ч. П, с. с. 117, 118). Солженицын, несомненно, прав в том, что нельзя евреев-революционеров (или «отщепенцев») исключать из среды русского еврейства, но он решительно не прав, расширяя статус последних на всех евреев, но именно так это звучит в дотошных списках и каталогах еврейских имен и еврейских должностей в революционных и советских органах, чему посвящены целые главы солженицынской монографии, и нио каких других евреях здесь не упоминается.

Честный Д. Пасманик, выступая от лица неучтенного Солженицыным еврейства, указывает: «Надо понять психологию русских людей, когда они вдруг должны чувствовать над собой власть этой поганой мрази, заносчивой и грубой, самоуверенной и нахальной» (1923, с, 200). Силлогистика Солженицына тут исходит из двойственного принципа «или-или»: или «психология русских людей» или «поганая мразь» евреев-отщепенцев, сплоченная под революционными знаменами в коллектив себетождественных величин, и tertium non datur (третьего не дано). «Психология русских людей», по Солженицыну, органически не приемлет революционный деструктивизм, а революция сама по себе «нечувствительна к русскому народу» и «неслиянна с русской историей», революция есть стихия, не только чуждая, но и враждебная подлинным чаяниям и предназначениям духа русского народа, — такова исходная аксиома, на которой зиждется русская, «хозяйская», сторона солженицынского осмотра евреев в революционный период истории России. И русские люди, культивирующие в обществе революционную идеологию, также отнесены к разряду «отщепенцев», и как высказывается Солженицын: «Да и нет, пожалуй, более яркого примера отщепенца, чем Ленин» (2002, ч. П. с. 76).