Чтение онлайн

А трудно ли сбить лепестки расцветшей розы? На это и много времени-то не потребуется. Дунул суровый, порывистый северный ветер, миг - и облетели пестрые, словно крылатые стрекозы, лепестки, погибла дивная красота.

И Майя душевно съежилась, потускнела, почувствовала себя униженной и некрасивой. Она ни о чем не спрашивала Гараша, почти перестала с ним разговаривать, и когда муж приходил домой, садилась за свои отчеты, хотя могла бы выбрать другой час.

Гараш тоже отмалчивался. Лишь однажды, уходя, он схватил жену за руку, прошептал: "Майя!..." - но тут же осекся, безнадежно махнул рукою и убежал.

Гараш утешал себя: "Не я первый, не я последний", - среди знакомых ему парней были и такие, которые переходили от жены к любовнице и чувствовали себя превосходно. Но на душе у Гараша было мутно, он-то понимал, что никогда у него не будет такого верного и преданного друга, как Майя. Кощунством было бы сравнивать ее с Назназ. Да Гараш и не сравнивал, ему было легко, привольно с Назназ, он был ее властелином, повелителем, она ни о чем не расспрашивала, ничего не требовала, не надоедала просьбами.

Тяжело жилось этой весной в доме Рустамовых не только Майе, но и Сакине. Когда до ее ушей донеслось шушуканье деревенских кумушек, она не поверила. Но проходили дни, и, видя, как сын чуждался дома, избегал жены, как бледнела и таяла невестка, Сакина поняла, что Гараш и впрямь виноват.

Поговорить с Рустамом, к нему обратиться за помощью? Разразится такая буря, что небу станет жарко, того и гляди с плеткой погонится за сыном. И так последние дни Рустам ходит туча тучей, не выпускает изо рта трубки, и усы, и кожа, и рубаха пропахли табаком.

И верно, Рустам всю неделю места себе не находил. В поле, любуясь дружными всходами пшеницы, хлопчатника, кукурузы, отдавая приказы, бранясь с бригадирами, он забывал обо всем на свете, жил только думами об урожае. Но едва оставался один в машине или на коне, в голову лезли воспоминания о разговоре с тетушкой Телли и Гызетар. Ведь если б они желали ему зла, то промолчали бы, сплетничали бы за спиною, насмехались бы над его сединами. Нет, правду сказала тетушка!

Однажды он вернулся домой рано, сбросил запыленную, пропотевшую одежду и сел на веранде у обеденного стола. Тихо было в саду, ни один листок не шелохнется, - дуновение ветерка не доносилось сюда из степного раздолья. Алели, наливаясь соками, вишни. Но Рустама не радовал сад, он глядел куда-то поверх деревьев, дергал себя за усы, нетерпеливо барабанил пальцами по столу.

Вошла Сакина с тарелками, мисками, плошками.

– А наши где?

– Майя отдыхает, дочка еще не приходила с поля, Гараш...
– Голос матери дрогнул.
– Гараш тоже не приходил...

– Когда этот проходимец соизволит осчастливить нас своим посещением, усади его перед собою и пристыди!
– сказал Рустам, разрывая пополам чурек.
– Дождется, что я схвачу его за шиворот и выброшу вон, - добавил он.

– Вот, киши, ты ему и скажи, - вздохнула Сакина.
– А мне с женатым сыном уже не управиться.

– Как еще управишься! Где, говорю, невестка?

– Где ей быть - в комнате: сидит над отчетами или плачет, будто безутешная вдова.

– Плакать теперь бесполезно, - решительно отрезал Рустам.

– Да она-то в чем виновата? И ты ее тоже донимаешь, а ей, бедняжке, своего горя хватает.
– Сакина поднесла край передника к покрасневшим глазам.

Рустам задумался, а затем, глядя в сад, глухо промолвил:

– Напрасно думаешь, что мне ее не жалко. И жалко и сержусь. Зови невестку, баню будем строить. Ее ж затея, вот пусть и помогает.

Пообедав, Рустам спустился в сад, где уже метра на два над землею возвышались каменные стены бани. Вскоре пришла Майя в шароварах и темной кофточке, - она очень обрадовалась, что свекор сам наконец позвал ее. Во дворе зазвенел смех вернувшейся с поля Першам, минуту спустя и она прибежала помогать строить баню.

Майя осунулась за последние дни, под глазами легли синие круги. Чтобы не оскорбить ее жалостью, Рустам начал говорить с преувеличенным оживлением:

– Ну, доченьки мои, за работу! Уж если взялись за культуру, постараемся, чтобы дом Рустамовых был самым культурным в деревне. А эта баня будет подарком от невестки нам, старикам.

И закипела работа. Майя подавала Рустаму камни, Першан размешивала в ведре известку. Укладывая камни, заливая их цементирующим раствором, Рустам без умолку говорил. Сакина, подойдя к нему, даже удивилась: с чего это на киши напала такая болтливость...

– Поднимем стены еще на метр, проложим трубы, а на неделе, если будем живы-здоровы, за крышу возьмемся...

Майе от непривычной приветливости свекра стало еще грустней. Надо бы улыбаться, шутливо отвечать в тон Рустаму-киши, но, как она ни силилась, не сумела выдавить ни одного слова.

Когда стемнело и работа поневоле прекратилась, Майя ушла к себе, сославшись на головную боль. Легла, не зажигая лампы, на диван и то ли задремала, то ли забылась.

Очнулась она от скрипа ступенек. Это поднимался на веранду муж, ошибиться Майя не могла... Гараш снял рубашку, сапоги, умылся, - кувшин с водою и таз ему принесла сестра. С шумом придвинув стул к перилам, он долго сидел на веранде, отдыхал, курил, наслаждаясь прохладой тихой ночи.

Майя даже обрадовалась, что муж не зашел в комнату. О чем им говорить? Как смотреть в глаза друг другу? А притворяться беспечной, делать вид, что она ничего не знает, - уже невозможно...

Вскоре на веранду вышла Сакина. Не садясь, скрестила руки на груди, сурово посмотрела на сына.

– Нехорошо поступаешь, нехорошо!
– сказала она прерывающимся голосом.
– Жена у тебя как цветок. Привез из города, так береги, ухаживай... Что творится с тобою? Расскажи. Обдумаем вместе, решим, что делать.

Затаив дыхание, Майя слушала, сердце ее так отчаянно колотилось, что пришлось руку положить на грудь; казалось, выпрыгнет, если не удержать. Что же ответит Гараш матери? Сказал бы, что полюбил другую... Непереносимо тяжко было б услышать это, но жестокая правда - лучше уклончивой лжи. Пора положить конец сомнениям. Честный ответ Гараша освободил бы обоих: пусть каждый идет своей дорогой, ищет свою судьбу! Но может быть, все-таки Гараш рассмеется и скажет: "Да откуда эти подозрения? Устал, заработался, вот и вся причина!"

Однако муж упрямо отмалчивался.

– Семья без ссор не бывает, - ласково продолжала Сакина.
– Случаются и нелады и неприятности. А ты ее прости, другой раз она тебя простит... Что тебя мучает? Не скрытничай. Может, родители-то и помогут?

– Мама, чем вы сможете нам помочь?
– сердито сказал Гараш.
– Оставьте вы меня в покое. Ей-богу, лучше домой не являться: то жена докучает упреками, теперь ты пристала...

Фальшивым смехом он подтвердил догадки матери: совесть у него нечиста. Сакина простила бы сыну все, может, не сразу, но простила бы все грехи, кроме лжи. И когда Гараш, бессознательно подражая отцу, резко оборвал разговор, чтобы подняться и уйти, она его остановила: