Сломанная тень
Шрифт:
– Что вы там забыли? – раздался резкий голос Лаевской.
Приятные видения вдруг исчезли. Князь вернулся к неприглядной реальности: перед ним стояла Софья Лукинична со свечой, освещавшей картину на мольберте, на которой – о боже! – действительно была изображена голая Юлия! Сомнений никаких, пикантную родинку меж грудей князь любил целовать. Рядом другая картина: тоже Юлия, но одетая, стоит на прибрежном холме.
– Что это?
– Подмалевок, набросок к картине. Правда, мой племянник гений? Вот, хотела похвастаться, – в голосе генеральши за фальшивой гордостью сквозило неподдельное злорадство. – Глядите, как ловко он изобразил себя, сразу и не узнаешь.
Лаевская ткнула пальцем в сломанную тень Зевса.
– Убью! – тихо произнес князь.
– Кого, Арсений Кириллович? – игриво откликнулась Софья Лукинична. – Не меня, надеюсь?
– Обоих убью! – князь, сжав кулаки, шагнул к холсту.
– Не трогайте шедевр! – Лаевская загородила дорогу. Князь, налетев на Софью Лукиничну, уткнулся носом в теплую грудь и неожиданно разрыдался.
– За что? Почему?
– Неблагодарная тварь! – поддакнула Лаевская.
Князь всегда кривился, когда слышал, как грешники осуждают других грешников, но сейчас сочувствию обрадовался.
– Что мне делать, Софья Лукинична? Как жить дальше?
– Что делать, что делать…
«Не князь, а мямля какая-то. За женой смотреть!» – чуть не сорвалось у Софьи Лукиничны.
– Не знаю, что и посоветовать… – затянула издалека Лаевская.
– Я знаю, что делать! Я мужчина и дворянин, черт побери! Я вызову его на дуэль!
– Что? – Софья Лукинична этот вариант совершенно упустила из виду. Еще чего не хватало! А вдруг попортит племянника? Один такой рогоносец взял да и прострелил сопернику причинное место! – Не стоит этого делать, Арсений Кириллович, дорогой! У вас руки дрожат, а Тучин отлично стреляет! По дороге в Петербург уложил какого-то поляка. Просто так, из-за карточной ссоры.
– И ему сошло с рук?
– Конечно! У него масса покровителей!
Князь зарычал.
– Мой вам добрый совет, не связывайтесь! Увезите лучше княгиню в поместье, живите там круглый год в тишине и спокойствии.
– Знаете, я и сам об этом думал.
– Вы в карете приехали?
– Да.
– Даже не распрягайте! Сажайте свою благоверную – и скачите во весь дух!
– Да, да! Вы правы! – закивал Дашкин.
– Давайте я вас провожу!
Дашкин хоть и медленно, но все-таки соображал:
– А как же письмо?
– Какое письмо?
– Письмо! Письмо! – заладил Дашкин. – Мне нужно письмо.
– Хорошо, я вам напишу.
– Марфуша…
– Зачем вам эта дура? Если про будущее узнать хотите, погадайте у майорши, у которой комнату сняли.
– Откуда вы знаете?
– Я про вас все знаю! И про будущее ваше расскажу. Пойдемте, пойдемте…
Лаевская подхватила опешившего князя под руку и потащила в коридор.
Марфуша достала из ридикюля ключи, Тоннер поднес свечу к замкам.
– Перевешены! – вскрикнула она. Ключи жалобно звякнули в задрожавшей руке.
– Простите? – не понял Тоннер.
– Не на своих местах! – без всяких прибауток пояснила Марфуша, ткнув поочередно ключом в два самых больших замка. Подобные Тоннер видел лишь раз, на таможенном складе.
– А остальные? – поинтересовался Илья Андреевич.
– Остальные правильно висят! – Марфуше от волнения не удавалось попасть ключом в прорезь верхнего замка.
– Давайте я!
Замки давно не смазывались, пришлось с ними повозиться. Как только Тоннер распахнул дверь, блаженная кинулась внутрь. Илья Андреевич шагнул за ней. Свеча осветила беспорядок: кровать не застелена, на столе крошки, на полу валяются тряпки и нитки.
– Вас ограбили? – предположил Тоннер.
– Не знаю!
– Но здесь беспорядок…
– Так и было. Натура у меня такая…
Тоннер пожал плечами. Из какого она, интересно, сословия? Крестьянка? Нет! Руки у нее, как у того калики, белые, трудом не испорченные. Купчиха? Да они таких слов, как «натура», сроду не слыхивали. Дворянка? Мещанка? Надо подумать!
Марфуша тем временем достала из-под подушки валик и внимательно оглядела швы. Слава богу, все в порядке.
– Нет! Не ограбили! Все на месте!
– Но ведь замки перевешены! Вы сами сказали!
– Замки? – блаженная задумалась. – Я, видно, сама их перепутала, когда комнату закрывала.
Тоннеру почудился скрип половицы. Он сделал Марфуше знак, чтобы та замолчала, и выскочил на лестницу. Свеча горела тускло, в двух шагах ничего не было видно.
– Кто там? – крикнула Марфуша.
– Вроде никого. Послышалось!
Вернувшись в комнату, Тоннер увидел, что Марфуша сунула валик обратно под подушку, сидит на кровати и улыбается.
– Мы с вами за просвирками собирались, – напомнил Тоннер.
Блаженная наморщила лоб:
– Не найдем, темно во дворе!
– Лампу возьмем. – Тоннер взял со стола масляную лампу, зажег ее свечой и двинулся к выходу. – Пошли!
Марфуша задумалась.
– Идете или нет?
Оставаться одной было страшно. Марфуша приняла соломоново решение – вытащила валик и прижала к груди.
– Заночую у дуры-матушки. Лягу на пол, положу под голову, – пояснила она, кивнув на валик.
Они заперли дверь на все замки и спустились по вонючей лестнице на первый этаж. Приказания в доме исполнялись медленно, массивная дверь на скрипучих петлях была все еще открыта.
Выйдя во двор, Тоннер сразу позавидовал Марфуше: ей в клоке было не так холодно, как ему во фраке.
– Где, говорите, напали на вас?
– У кустов!
Марфуша повела Илью Андреевича мимо каретных сараев и конюшни к калитке. Там действительно росли чахлые кусты, возле которых после долгих поисков был найден сверток. Развернув влажную бумагу, Тоннер обнаружил, что и просвирки намокли. Илья Андреевич выругался, забросил их подальше и заторопился обратно – он совсем замерз. Марфуша еле за ним поспевала.
Однако дверь черного хода оказалась закрыта; как Тоннер ни стучал и ни кричал, она не отворилась. Пришлось вернуться к калитке, дойти до переулка, упиравшегося в Фонтанку, спуститься к речке, а потом по набережной трусить к парадному входу.
Швейцар очень удивился, завидев мужчину во фраке, но, узнав в его спутнице Марфушу, кинулся ей навстречу. Блаженная испугалась и спряталась за спину Тоннера. Что сегодня за день, все на нее бросаются!
– Благослови, матушка! – и швейцар плюхнулся на колени.