Чтение онлайн

Из окна выпрыгнул второй.

– Бля, никогда я не налюбуюсь на эту тачку! Умеют делать!

– Да, Чурка в тачках понимает... У него, понял, ни кола, ни двора, а машина всегда путевая...
– ответил качок-водитель-бейсболист.
– Сказал: вернусь из Зимлага - новую куплю, а эту себе заберешь...

Он сел за руль. Багажник медленно закрылся. Сел и второй.

– Ну че, поперли?
– сказал он.

– Прут огурцы у тети Фроси, а мы помчимся с ветерком, - ответил водитель.
– А Шрам?

– Шрама отвезут. Нам петлять нельзя, раз-два - и в Горки! А то получится опять, как ночью сегодня, с банкиром этим гребаным.... Вот он когти-то рвал, козлина!

Заурчал мотор, и "Лексус" медленно, словно огромный крадущийся кот, выехал в арку и исчез, унося в неизвестном направлении ещё живого полковника запаса Комитета Государственной безопасности СССР Геннадия Павловича Зубкова.

Сосо, наконец, выполз из-за мусорного бака, стал шарить рукой по снегу, увидел портмоне. Документы были на месте, но ни денег, ни "кукол" не было.

– Сюки, я их маму... Козли, своличь!
– шептал Беридзе, а ему казалось, что он кричит.

Кое-как он встал и вдоль стенки пошел к арке. Он не надеялся ни на что, но выйдя на улицу увидел свою "девяносто девятую". Она стояла на другой стороне улице, на том же месте. Слезы единственной за сегодняшний день радости потекли у него из глаз.

ЗИМЛАГ

ДЫХАНЬЕ СМЕРТИ

Стояние солдат и зеков могло бы продлиться вечно, если бы не амбиции лейтенанта Рогожина и неизбывная дурь Кондратюка. Противоборствующие не молчали: из толпы зеков сыпались в адрес солдат всевозможные оскорбления, перемешанные с уговорами: мол, дома вас мамки ждут, а дождутся - гробов. Бросайте дубье, волки позорные!
– и по койкам!

Забьем как мамонтов, отвечали солдаты.

Вперед пытался снова выдвинуться Лаборант, он уже заготовил несколько мощных политических призывов, но его оттеснили Корма и Рыжик, вооруженные заточенными штырями.

– Краснопер-р-рые!
– заорал Рыжик, словно потерпевший.
– Это вам не кошкам хвосты крутить, додики! Малолетки!

– Эй ты, бройлер в котелке!
– показал Корма штырем на Кондратюка, стоявшего во втором ряду.
– Ссышь, когда страшно?

– Зеки! Расходитесь по баракам!
– уверенно командовал Рогожин, хотя знал точно, что уже никто никуда не уйдет.
– Сейчас приедет прокурор, будем разбираться!

В толпе зеков засмеялись: всем было известно, что прокурор - это такой прикол, что вместо прокурора даже по заявлению приходит какой-нибудь пожарник или переодетый опер: внимательно и участливо выслушивает жалобы и исчезает, оставляя чересчур доверчивым право надеяться сколь можно долго.

Рогожин ждал выстрелов. Петров должен был с вышки обезвредить по очереди Корму и Рыжика. Если зеки останутся без лидеров, то бить их будет намного проще.

Заблуждался Рогожин. На самом деле отчаянной толпе были уже не нужны никакие лидеры; Корма и Рыжик стали рядовыми участниками и могли разве что притормозить откровенный беспредел.

Выстрел все же прозвучал - но пуля прошла мимо, дав ещё минуту жизни одному из блатных. Это выстрелил Петров: чуть дернулся ствол карабина, когда мимо вышки со свистом пролетел серый, в полоску, котяра.

Группа зеков, человек пятнадцать, рванулась к вышке с незадачливым кумом-снайпером. Остальные продолжили стояние, которое, казалось, могло бы продлиться сколь угодно долго.

Но все испортил Кондратюк, возжелавший отличиться к приезду батьки "з Воронежу". Может, наградят чем...

– Отделение! За мной!
– завопил оголтелый хохол и, вырвавшись из-за щитов, побежал прямо на зековскую толпу. Он держал щит на вытянутой левой руке, а правая рука раскручивала дубинку на каких-то немыслимых оборотах. Сама дубинка у Кондратюка была с секретом: высверлена во всю длину и залита свинцом.

Ни зеки, ни солдаты не ожидали такой прыти. Отделение не последовало за командиром; Рыжик, купившийся на внезапность, не успел среагировать подобающим образом и упал с раздробленным черепом под ноги Кормы.

– Ах, сука...
– прошептал Корма и, размахнувшись от плеча, рубанул штырем зарвавшегося солдата. Но Кондратюк, как учили, четко прикрылся щитом и пригвоздил в отмашку по корпусу следующую жертву, потом добавил сверху, словно двуручным мечом, по голове. Это досталось Гурычу, у которого после первого же удара произошел разрыв селезенки. В голове что-то треснуло, но все же кости черепа выдержали удар. Старый зек упал чуть поодаль Рыжика. Лицо его перекосилось, он ещё дышал, но ничего не мог сказать, хотя и думал навязчиво о недоделанной сетке для вольнонаемного.

Все продолжали находиться в оцепенении, лишь Корма, после неудачного удара, рвался, расталкивая мужиков, тянулся к Кондратюку, пытался достать его штырем. Но хохол, ловко, как киношный Джеки Чан, лавируя в толпе зеков, наносил точные удары. Вокруг него один за другим падали мужики, и двоих, Рыжика и Гурыча, уж точно нельзя было откачать.

Гурыч, он же - Виктор Леонтьевич Синичкин, был ещё жив, и, едва дыша, удивлялся собственной нелепой судьбе. Он пережил два бунта в разных зонах (правда, со второго раскрутился на пятерик), был уверен, что переживет и третий, пусть и с раскруткой. Он хотел жить. Ему недавно исполнилось пятьдесят семь, сидеть оставалось два годика с месяцем. Гурыч уже списался с сестрой одного зека, она обещала устроить его в рыбсовхозе, поближе к воде и рыбе, к сетям и лодкам. И вот: какой-то демон в каске смел все своей паскудной дубиной.

А Рыжик, в миру и по паспорту Андрюша Лавров, умер сразу. Он и подумать ничего не успел о своей жизни, которая началась в подмосковном городке Д., а закончилась в Зимлаге. Рыжик ни на что, конечно, не надеялся: был уверен, что бунт для него окончится в лучшем случае в "крытке", где он и помрет - от голода или от ножа. На воле его никто не ждал, ну, может быть, встретили бы старые кенты, да и то с одной целью: втянуть в какое-нибудь криминальное мероприятие. А переступить с уголовной тропинки на какую-нибудь иную он не мог - давно уже потерял способность различать множество путей, делил человечество поровну на лохов и "людей". Теперь он был мертв, и его незрячие при жизни глаза прояснились - будто именно сейчас хотел он что-то рассмотреть получше. Но опоздал.

Кондратюк покалечил с дюжину мужиков и хотел прорываться обратно к шлюзу, откуда так никто и не двинулся для поддержки. Лишь Рогожин вопил не своим голосом: "Вернитесь, бойцы!" - как будто Кондратюк был множественным числом.

Свирепый хохол уже смел на своем пути какого-то хлипкого, но храброго зека, оставалось перескочить через ящики с заготовками для литейки пять-шесть шагов. Но вдруг как будто клещами сдавило ключицу: Кондратюка развернуло на месте, и те же самые клещи, разжавшись на ключице, впились ему в горло. Сразу же время замедлило свой ход. Как на экране телика перед Кондратюком явилось лицо: он сразу узнал зека Помыткина, а по-блатному Монгола.