Чтение онлайн

В летнюю пору близ берега, неподалеку от садика Христорождественского собора, устанавливали купальню. К ней вел мостик из крепко сбитых плотов. В купальне имелся деревянный «бассейн» — дощатый ящик, его по мере того как вода в реке убывала после половодья, опускали глубже. Этот ящик именовался «лягушатником». В нём купались дети, часто вместе с матерями, и те из взрослых каргополов, кто не умел плавать. Все остальные купались снаружи, с плотов, ныряя в глубину реки без опаски.

В жаркие дни, особенно вечерами, когда кончался рабочий день, в купальне всегда было много народа.

Каргополы, можно сказать, жили, да и сейчас живут, своей рекой. Здесь, конечно, много заядлых рыбаков. Рыбачат не только в реке, а и на озере Лача. Там славились глубокие рыбные места у Ольского мыса. Ходили туда на веслах и с парусами. Когда есть попутный ветер — ставили парус, а нет — брались за вёсла. Мы, мальчишки, часто отправлялись на рыбалку на озеро на смолёных вёсельных лодках. Моторов тогда не было и в помине, и ничто не нарушало тишину и спокойствие вод. Мы набивали себе в таких плаваньях большие бугорчатые мозоли на ладонях, зато получали огромное удовольствие от рыбалки, уезжая из дома на целую ночь. Непрерывная гребля на расстояние почти в пять километров до ближних Буераков закаляла подростков, развивала мышцы получше всякой гимнастики.

Вдвоём с Петей Карякиным мы добирались на лодке до озера еще засветло, чтобы захватить «вечорку» — вечернюю зарю, и, не сворачивая к берегу, ставили продольники на глубоком месте близ фарватера. Один, сидя в корме, опускал шнур с крючками на поводках с наживкой обыкновенными дождевыми червями в воду, другой, направив лодку вниз по течению, тихонько работал вёслами, удерживая её в нужном направлении.

На озере спокойно, изредка только кто-нибудь пройдёт на лодке мимо нас дальше, к своим, облюбованным для лова местам. Тёплый и ласковый юго-западный ветер гонит по поверхности небольшие зыбкие волны, они упруго и мягко покачивают лодку, плещутся о борта.

Шнур кончился, берём буёк с камнем, который заменяет якорек, привязываем к грузу конец продольника и опускаем снасть в воду. Буёк — небольшой тонкий шест — становится торчком. Мы отплываем к берегу, к зарослям камыша, и тут, став на якорь, ловим на удочки. Вскоре начинается клёв, попадаются окуни, подъязки, плотва. Будет из чего сварить уху у костра.

Солнце опускается всё ниже, озеро почти совсем затихает. Уже и ветер улегся за дальним леском на берегу. Волны нет. Поверхность воды становится зеркально-гладкой и чистой. Лишь на фарватере, отмеченном судоходными буями, стелется мелкая синяя рябь.

Солнце опустилось за лес на противоположном берегу, и разгорелась широкая, вполнеба заря. Я невольно залюбовался ею, тем, как она подсвечивает снизу; кромки облаков, и они кажутся прозрачно-золотистыми, как раскалённый в горне металл. И будто от этих золотистых кромок сыплются искорки. Но это — игра света на закате. Вдали на поверхности озера появляются вьюнки, слышатся всплески. Это щука гоняется за добычей перед тем как уйти спать…

Я забыл о своей удочке. Петя вдруг выводит меня из оцепенения:

— Да тащи! Клюнуло!

Я, спохватившись, дёрнул удочку. Из воды упруго вынырнул на крючке крупный подъязок и, сорвавшись, шлёпнулся в воду. Жаль…

Петя смеется, а мне не до смеха.

Постепенно темнеет. В небе, в стороне, противоположной закатной, появляется луна. Она еще тонка, бледна и кажется насквозь прозрачной. Один ее краешек как бы подплавлен, нерезок. Мы снимаемся с якоря и плывём к берегу, где на поляне стоит стог сена. Петя снимает сапоги и, разувшись, подтягивает лодку по отмели поближе к кромке берега, на которой лежат вороха прошлогоднего сухого тростника. Тростник хрустит под ногами, он нанесён вешним половодьем.

Один из нас чистит рыбу, другой, набрав в кустах хвороста, разводит огонь. Расположившись у костра на сухой тростниковой подстилке, по-местному — «тресте» варим уху.

Потом ужинаем, хлебая её из котелка деревянный ложками. Закипает чайник.

Поужинав, некоторое время лежим у огонька, разговариваем, отмахиваясь от комаров. Они летают тучами, над берегом стоит непрерывный тонкий звон. Изредка у самой воды в зарослях попискивают камышовки.

Уже поздно, но спать не хочется. Мы печём в горячей золе картошку, пьем чай из эмалированных кружек. Луна в небе стала совсем круглой, ясной и яркой. Это оттого, что совсем стемнело. На поверхности озера появилась длинная серебристая трепетная дорожка, уходящая вдаль, в глубину синей июльской ночи. Примерно посредине дорожку перехватила полоса ночной ряби на фарватере.

И стог, что стоит в отдалении, и кустарник словно бы придвинулись ближе к костру. Ночь тоже надвинулась на нас, склонилась над нами, она будто слушает, о чём мы говорим, и следит за нами из кустов, от стога, с неба. В кустах вскрикивает ночная птица. Петя шевелит в костре палкой, искры взлетают вверх столбом, комары, словно опаленные огнем, отлетают в сторону и пищат ретиво и зло…

Мы спим возле костра, укрывшись с головой одёжкой, на сухой охапке тростника. Комары лезут под окутку, норовят ужалить.

В августе, когда ночи длиннее и холоднее, мы забирались спать под стог сена. Там было тепло, и даже уютно. Запах высушенного разнотравья дурманил, кружил голову, и казалось, что ты поплыл куда-то вместе со стогом и этим берегом…

Утром просыпаемся до зорьки. Зябко, на траве, на брёвешках плавника, на бортах лодки лежит роса. Мы снова разводим почти совсем потухший костерок и, наскоро выпив чаю, едем выбирать свои снасти, а потом, опять поудив удочками, отправляемся домой. Солнце поднимается всё выше, греет нам спины. Одолевает дремота.

Теперь, вспоминая о юношеских поездках на озеро, я думаю, что ловля рыбы для нас, пожалуй, не была главной целью. Конечно, идти домой с уловом — хорошо. Но самое важное то, что ты с головой окунулся в прелесть озерного пейзажа, полюбовался зорями, серебряной дорожкой на воде от луны, свободным размахом бесконечных вод, что раскинулись на все стороны А неторопливые вечерние беседы у костра о том, куда мы пойдем учиться после школы, чем займёмся, когда вырастем, о том, кому какая девушка-одноклассница нравится, — да мало ли о чём мы тогда говорили в наши шестнадцать-семнадцать лет! А до чего же вкусна была уха! Хотя и с комарами — мы не видели их в потёмках в своих деревянных ложках… От всего, что было на озере Лача, прекрасном озере этих мест, на всю жизнь осталось незабываемое впечатление.

И уже теперь, в солидном возрасте, спустя много лет, бывая на родине, я всегда стараюсь заглянуть в тот уголок памяти, где остались лунная дорожка, шелест камыша по берегам и вьюнки на розовой от заката воде от быстрого бега шустрых щучонок…

Он, этот незабвенный уголок, — там, на озере Лача, на Буераках. Они те же, нисколько не изменились, на них, кажется, не повлияли ни быстротечное время, ни современный ритм жизни.

Не так давно, будучи в Каргополе, я опять отправился на озеро на моторной лодке с фотокорреспондентом районной газеты «Коммунист» Толей Овчинниковым. Правда, вёслами работать почти не пришлось, мотор домчал нас до заветных мест в какие-нибудь полчаса. Но всё было так же, как тогда — и удочки, и блесна, и щуки, и окуни, и костер на берегу… Была юная белая ночь в начале июня. И комары были, и беседа у костра, и уха, и чай. Всё повторилось, и всё было изумительно. И опять мы возвращались домой полусонные, и солнце утром грело нам спины…