Чтение онлайн

Есть реки полноводные, равнинные, внешне спокойные, но с довольно сильным и властным течением в глубине, означающим, что где-то ниже, невидимый отсюда, есть перепад воды — порог, перекат. Такова Онега у Каргополя. Глянешь на неё тихим летним вечером — спокойна она, ласкова, нежится под лучами предзакатного солнца, и мелкие волны лопочут у бревенчатой стенки пристани. А закинешь удочку — сразу подхватит и понесёт поплавок всё быстрее и быстрее.

В верховье, на выходе из озера Лача, в Кубенине, она еще только начинает набирать силу. Течение здесь медленное, а у Калитинского берега его почти совсем нет. Но вот Онега, постепенно сужаясь, ускоряет свой бег. У островка, что напротив южной окраины города, она разветвляется надвое, левый узкий рукав, обогнув островок, опять сливается с основным руслом, которое с правой стороны идёт почти напрямую.

Наиболее быстрое течение в Онеге у Каргополя — в его северо-восточной части, у наплавного Спасского моста. В довоенные годы был построен высокий красивый мост на баржах, но он не удержался на реке. Однажды ураганом снесло его, разметало баржи с остатками настила по берегам, и опять навели низкий наплавной бревенчатый мост. Его легче разводить и сводить, и на ветру он более устойчив. [8]

В начале лета мост разводили почти каждую ночь для пропуска сплавной древесины.

У Спасского моста довольно глубокие места и, пожалуй, самое сильное течение с омутами и вьюнами. Купаться тут было опасно, только смельчаки и сильные пловцы отваживались, бывало, нырять с перил в темные мутноватые глубины. Рыболовы-любители, не имевшие лодок, ставили с моста продольники. Течение уносило шнур с крючками на поводках вниз и укладывало его на дне в прямую линию.

Перед мостом, с лодок, поставленных на якоря, каргополы ловили лещей донными удочками с тяжелыми грузилами и стоячими самодельными поплавками из озерной куги. Тут были самые лещёвые места. До войны на Онеге не водились раки, а после неё их вдруг расплодилось великое множество. Удильщики ловили сачками раков, используя их, как наживку. На свежую раковую шейку хорошо клевали лещ, язь, сорога. Не брезговали ею и ёршики — сами чуть побольше наживки…

За мостом Онега течет опять медленно и спокойно почти до самого Надпорожья. Перед этим селом, расположенным в двенадцати километрах от города, есть небольшой островок — Баклановский. В июне он весь окаймлён жёлтыми цветами купальницы. Сорвёшь, бывало, цветок — он такой красивый, со свежими бутонами, а в них — капельки воды и на дне цветка прячется; какая-нибудь крохотная мошка…

Островок этот был знаменит тем, что возле него водилась особая порода ершей. Их так и называли — «баклановские». По размеру они были вдвое-втрое крупнее обычных ершиков, и уха из них была особенно вкусной, наваристой. Встречались они, правда, довольно редко.

Как и большинство северных рек, Онега — великая труженица. Сразу после ледохода по ней начинался сплав леса. Бревна, заготовленные зимой на Свиди и в Нижней Ковже, сплавлялись по этим рекам молем в озеро Лача, и на запанях собирались в «кошели» (плоты). Каждый «кошель» обводился прочным оплотником из толстых бревен, соединенных железными цепями, оснащался одной-двумя «головками» — специальными плотами с установленными на них воротами для тяги канатов. На других плотах сооружались «харчевки», или «харчевни» — тесовые бараки для сплавщиков с земляными кострищами возле них. В бараках сплавщики отдыхали, на кострищах варили в котлах пищу. Всё это хозяйство буксировалось от запаней по озеру и затем по реке до самого города небольшими речными буксирами — «болиндерами». Приплавив «кошель», «болиндеры» уходили. Дальше с «кошелем» управлялись сами сплавщики. С помощью канатов с воротами «кошели» заводились в нужное место, ставились на якоря перед самым мостом. Ночью его разводили, и сплавщики выпускали в образовавшийся проход брёвна. Они плыли дальше вниз по реке к онежским лесозаводам.

Случалось, «кошели» с лесом задерживались в городе из-за сильных северо-восточных ветров, препятствующих сплаву, и каргопольские мальчишки удили с них рыбу, перебегая по бревнам к самой кромке плота. Бежишь босиком быстро-быстро, бревешки с плеском окунаются в воду, холодная онежская волна норовит лизнуть пятки, а на берегу уже стоят мать или отец, поджидая твоего возвращения с суровым видом и с берёзовой вицей в руке. Родительское наказание за такой рискованный бег по бревнам было неминуемым…

В дни сплава река у города оживлялась. Ночами горели возле «харчевок» костры, сплавщики варили уху, шумели, пели песни.

Сразу после ледохода на Онеге открывалась навигация, и пассажирский колесный пароход «И.С. Никитин» отправлялся в регулярные рейсы из Каргополя в Ноколу, Тихманьгу, Ухту и в другие села, расположенные близ озера Лача. Пароход возил, кроме пассажиров, всевозможные грузы — продукты, промтовары, удобрения, строительные материалы, почту.

Пароход нашего детства был большим трудягой. Горожане любили встречать и провожать его. Они по-своему переиначили название на ласково-фамильярное «Никита», надеясь, что известный русский поэт Иван Саввич Никитин, если бы был жив, не обиделся бы. «Вон, «Никита» идёт! Айда на пристань», — кричали мальчишки, услышав знакомый гудок, и бежали на бревенчатый дебаркадер.

«И.С. Никитин» подходил к причалу не без шика. Как бы поддразнивая каргополов, столпившихся на пристани, он спускался вниз по реке, словно пристань его не интересовала, а потом вдруг делал крутой вираж и, описав дугу, подваливал к дебаркадеру правым бортом.

Матросы крепили причальные концы за тумбы, подавали трап, и на пристань сходила пестрая гомонящая толпа пассажиров.

Нам, мальчишкам, пароход казался живым и добрым существом, и мы всегда поджидали его, дежуря с удочками на дебаркадере.

На пароходе привозили среди прочих грузов большие плетёные короба с клюквой для экстрактного завода. Иногда матросы разрешали нам попробовать её. Клюква была сочна и вкусна необыкновенно.

Трюмы и палуба парохода были небольшими, и он не справлялся в полной мере с доставкой грузов на зиму в заозёрные деревни и лесозаготовительные пункты.

К нему прицепляли на буксир баржи. С одной-двумя пузатыми и неповоротливыми баржами «И. С. Никитин» шёл медленно, его машина работала напряжённо, и плицы колес поднимали целые фонтаны брызг.

Баржи строились на берегу, неподалеку от пристани, рядом со старыми торговыми каменными рядами. Плотники собирали сперва плоское днище, наращивали в носу и в корме штевневые брусья, затем ставили шпангоуты и принимались за обшивку бортов. Это была целая судостроительная верфь. На высокие козлы рабочие накатывали по наклонным слегам бревна и принимались распиливать их на тёс. Один пильщик стоял наверху, другой внизу, и широкой и длинной «маховой» продольной пилой они разрезали бревна вдоль по линиям, отбитым шнуром, натертым древесным углём. Пила со звоном ходила вниз и вверх, пильщик, стоявший внизу, щурил глаза и потряхивал головой, потому что встречный ветер кидал опилки ему в лицо… На ветру пузырились рубахи, лица у пильщиков были медно-красными от солнца и ветра.

А рядом плотники обтёсывали топорами бревна, превращая их в брусья. Они стояли над бревном, широко расставив ноги, и быстро и ловко отсекали топорами широкую, тяжёлую, пахнущую смолкой щепу.

Когда баржа была готова, её хорошенько конопатили и смолили днище. Она некоторое время стояла на берегу, чтобы смола впиталась и высохла, а потом ее спускали на воду. И на воде она некоторое время «выстаивалась», чтобы днище чуточку «забухло», а потом, проверив, нет ли течи, уводили баржу под погрузку.