Чтение онлайн

— Ты проводишь его, голубка?

Она кивнула головкой и заперла за Эдельхауэром двери. Когда он вышел на улицу и оглянулся, в комнате было темно и только еле заметный красный огонек мерцал в окошке.

Хотя пятница всегда и неизменно посвящалась богу кеглей, но на сей раз советник магистрата Пауль-Эмиль Бакштейн вынужден был отказаться от своего любимого удовольствия. Это было весьма неприятно. Насколько он помнил, он ни разу еще не пропустил игры. Вечера эти считались неприкосновенными и священными.

Как нарочно, именно в эту пятницу советник магистрата был особенно в форме. Но что поделаешь! Пришлось взять себя в руки и не думать о кеглях. Конечно, он мог бы сослаться на нездоровье или на неотложные дела. Но он чувствовал себя просто обязанным использовать бесплатные билеты. Правда, советник с полным презрением относился ко всяким культурным развлечениям и понятия не имел ни об известном пианисте, ни о программе его вечера. Но он боялся, что, пропустив концерт, может повредить своей репутации.

Итак, его чиновничья душа решила отречься сегодня от кеглей.

Волей-неволей, а придется отправиться в концерт! С грустью в сердце он попросил свою Агнетхен заранее приготовить ему черный костюм, боясь, как бы в последнюю минуту не позабыть, куда именно следует идти.

Впрочем, это была излишняя предосторожность. Он твердо помнил о своем решении.

Ему чуть не помешало совсем другое обстоятельство. По дороге домой его остановил библиотекарь Грабингер и спросил, как обстоит дело с его жалобой. Подтвердили ли советники магистрата предъявленное ему обвинение в растрате казенных денег? Установили ли они, что при вынесении выговора допущена ошибка и что, в сущности, он недействителен? Грабингер очень просит господина советника лично проследить за его делом.

Именно в эту минуту советник магистрата вспомнил о вечернем концерте.

— Извините, пожалуйста, мой дорогой. Я очень спешу. Мне, право, жаль, но я вынужден вас оставить. Сегодня концерт этого, как его там… Если меня не будет, произойдет настоящий скандал. Очень, очень сожалею. До свидания. Как-нибудь в другой раз.

Советник приподнял шляпу и поспешно удалился.

Оставшись один, Грабингер подумал, что они с женой тоже собирались в концерт. Но больница поглотила все до последней копейки. Они сидели буквально без гроша. Правда, он уже много раз просил уполномоченного по вопросам культуры дать ему бесплатный билет.

— Да, да, конечно, — всегда обещал уполномоченный и, конечно, всегда забывал. Ну, разумеется! Его занимали гораздо более высокие мысли.

Впрочем, достать билеты в концерт было очень легко. Проданы были места только в первых рядах. Сидящие здесь дамы соперничали друг с другом в цвете, фасоне и элегантности шляп. Изобретательность их была поистине изумительной. Они не щадили сил, стараясь привлечь внимание к себе и тем самым к своим мужьям. Мужья, напротив, казались совершенно равнодушными к их прелестям. Они сидели, беседуя друг с другом о влиянии высокопоставленных лиц на частную и общественную жизнь. Даже господин Карл Баумгартен, чрезвычайно скромный и молчаливый чиновник, принял участие в этом разговоре.

Юрисконсульт, доктор Себастьян Шнап, торжественный и важный, восседал рядом со своей супругой, которая умела замечательно ловко скрывать под слоем пудры мельчайшие морщинки на своем лице. Рядом с ними сидел контролер по финансовым делам Юлиус Шартенпфуль. Он явился в концерт в паре со своим дядюшкой Паулем-Эмилем Бакштейном. Советнику было вовсе не так скучно, как он боялся. Он почти забыл о кеглях. Сидя на своем месте, он мысленно составлял смету ремонта концертного зала, прикидывая, сколько должна стоить побелка потолка, включая сцену. Покончив с подсчетами, советник приступил к выбору образцов окраски. Образец 3-ф показался ему слишком крикливым и, пожалуй, слишком дешевым для такого помещения. Образец 4-д — чересчур скучным и неинтересным. 6-а, пожалуй, подошел бы… Впрочем, надо просто остановиться на номере 7! Что и говорить, в чем, в чем, а уж в своем деле он разбирался!

Знаменитость окончила первое отделение. Раздались продолжительные аплодисменты, прервавшие размышления Бакштейна. Он тоже зааплодировал с важным и рассеянным видом.

Наступил антракт. Дамы принялись вертеться во все стороны. Каждая старалась выставить напоказ свой прелестный профиль. Публика, успевшая соскучиться, столпилась в проходах и фойе и принялась болтать.

— Не понимаю, неужели есть люди, которые не любят искусства! — вздохнула супруга юрисконсульта и поправила кудряшки на лбу.

— Да, просто непостижимо, — поддержал ее Бакштейн.

Вдруг он заметил багровое лицо Гроскопфа. Пробормотав что-то нечленораздельное, Гроскопф бросился к советнику.

— И вы здесь! — воскликнул он, приветствуя Бакштейна.

— Приходится. Нельзя обижать устроителей, особенно когда они присылают бесплатные билеты.

Гроскопф вытащил носовой платок и вытер лоб и затылок.

— Моя гипертония сведет меня сегодня в могилу.

— Вам надо беречься, дорогой.

— Беречься? При моей работе! Разве это возможно?

— Да, вот что я хотел сказать, — промолвил советник, понизив голос. — Брунер обжаловал решение по делу о велосипеде. Но мы не дали хода его протесту. Мы ждем Белого Жоржа[10] из отпуска. Уж он-то сумеет дать делу нужный оборот.

Гроскопф улыбнулся проходящей мимо даме и кивнул головой.

— Конечно, — продолжал советник, — жаль Брунера. Но он кругом виноват. Зачем нарушать мир и гармонию в нашем высоком учреждении? Все могло идти просто прекрасно. Но нужно уметь различать явления, нужно прежде всего твердо знать, где проходит граница между чернью и представителями власти. Этого требует наш авторитет. Недавно я застал Брунера в его кабинете — прошу заметить, в его служебном кабинете, — когда он разговаривал с каким-то весьма подозрительным типом, с каким-то художником, что ли. Брунер, по-видимому, в чем-то его убеждал. Ну, знаете, это уж слишком. Куда же это нас заведет? Разве мы можем знаться со всякими там художниками? Боже меня сохрани! Они существуют исключительно за наш счет, за счет наших налогов. Поработали бы кельмой да взялись за раствор, вот тогда бы и узнали, что значит трудиться. Мы бог знает сколько лет из кожи вон лезем, чтобы выбраться в люди, но кого они считают приличными людьми — это узнает только святой Михаил в день страшного суда.

— Совершенно согласен с вами, дорогой Бакштейн. Мы бьемся день и ночь, чтобы прокормить своих жен и дочерей, а эти людишки только и умеют, что уклоняться от уплаты налогов. Я постоянно твердил Брунеру, что нельзя возиться с простонародьем. Ведь мы представляем высокочтимую общественную организацию, а не какую-то там частную фирму. Например, я всегда напускаю на этих людишек страху. Пусть подождут, пусть чувствуют, кто здесь хозяин.

— Разумеется, мой дорогой, но, кажется, концерт уже начался.

И торжественно прошествовав в зал, господа уселись на свои места.

Второй нос Генриха Драйдопельта донес ему, что жена товарища, который пропал без вести на фронте — они вместе служили санитарами, — обожгла себе руку. Драйдопельт немедленно взял свою «походную аптечку» и отправился к ней. Определив степень ожога, он сразу принял необходимые меры и начал искусно лечить руку. Кроме того, он заметил, что сынишка больной разбил колено. Он занялся и им. И наконец, увидев на голове у девочки шишку, он «заговорил» ее, что, как известно в народе, помогает чрезвычайно.