Чтение онлайн

Ева долго удивлялась, что по компьютерным игрушкам проводят самые настоящие турниры на самых настоящих стадионах, и стадионы эти битком набивает самая настоящая публика, принося организаторам самые настоящие деньги. Даже посетила один — и, поскольку к играм была совершенно равнодушна, особого удовольствия не получила. Но она искренне радовалась, что эти игры подарили Динке другое дело, которому она теперь отдавалась всей душой.

«Потому что. — Лёжа на животе, болтая ногами в воздухе, Ева мрачно смотрела на экран разложенного перед ними ноута. Там по фону шла их любимая «Мадока»; третий фильм они с Динкой пересматривали уже в третий раз, так что могли позволить себе отвлечься. — Летом мне стукнет восемнадцать, и я перейду на четвёртый курс, и надо будет готовиться к поступлению в консу, думать обо всё этом, решать… а я даже не знаю, хочу я туда или нет».

«Ты же любишь музыку».

«Не знаю. Иногда после занятий с мамой мне кажется, что я её ненавижу. Музыку, не маму».

«Отделяй зёрна от плевел, дурилка. На нас с Лёшкой мама тоже орала. И затрещины отвешивала. Она просто… принимает это слишком близко к сердцу. А музыка тут ни при чём».

«Но я правда не знаю, хочу ли я в консу. Новым Ростроповичем мне всё равно не стать. Вдруг моё призвание вообще в другом, просто я не знаю? А родители уже всё давно за меня решили. — Ева всё-таки нажала на пробел, поставив паузу, разлившую по комнате гнетущую тишину. — И вообще… не хочу взрослеть. Вот стукнет мне восемнадцать, и я буду уже взрослой, и уже как-то неприлично будет с тобой дурачиться и вот это всё. А там ещё немного, и надо будет работать, а потом выходить замуж и рожать маме внуков, и вообще…»

«Эх ты, дурилка. Мне двадцать три, если забыла, и что? Пусть кто-нибудь мне скажет, что в двадцать три неприлично прыгать и визжать, когда я не работаю, а моя любимая команда тащит. — Динка лениво села, исчезнув из поля зрения; поэтому, когда в затылок Еве вдруг прилетела декоративная бархатная подушка, это оказалось для неё полной неожиданностью. — Или драться с тобой подушками».

Перехватив подушку за уголок, Ева азартно ответила ударом на удар. И очень скоро чашки уже раскатились по подносу, выплеснув на светлый пластик остатки чая, а следующие десять минут сёстры Нельские увлечённо гонялись друг за другом по всей квартире, грозясь попортить хайтечный дизайнерский интерьер.

На самом деле быть детьми сёстры Нельские позволяли себе только друг с другом. За очень редким исключением. Потому что только с Динкой Ева могла позволить себе капризничать, жаловаться и дуться, не пряча всё это за масками юного вундеркинда, послушной дочери, прилежной ученицы — всего, что на неё исправно примеряли окружающие. Быть собой в полной мере, а не показывать лишь те стороны себя, что не вызовут осуждения.

«И замуж я пока не собираюсь, — продолжила запыхавшаяся Динка, когда они сошлись на ничьей и рухнули обратно на диван, синхронно отплёвываясь от растрепавшихся светлых волос. — А дети — ты на меня посмотри, какие мне дети? Я за цветами-то слежу с горем пополам. — Сестра мотнула головой в сторону чахлых фиалок на подоконнике, вынужденных регулярно бороться за жизнь по причине недолива. — Слушай… я понимаю, как тебе хочется остаться там, где ты есть. Но поверь, взрослеть совсем не так плохо. И никто не помешает тебе внутри себя оставаться ребёнком хоть до конца жизни. А если твоя жизнь кончится раньше двухсотлетнего юбилея, я на тебя очень сильно обижусь, потому что сама намереваюсь прожить не меньше, а без моей младшенькой дурилки мне будет скучно».

«Сама ты дурилка, — фыркнула Ева, собирая с покрывала курабье, в пылу боевых действий на диване вывалившееся из миски. — Какой двухсотлетний юбилей?»

«Технологии, дурилка, — снисходительно бросила Динка. — Развиваются семимильными шагами. Виртуальная реальность уже на носу. Вот увидишь, когда нам стукнет по пятьдесят, будут и летающие машины, и колония на Марсе, и полное погружение, и наноботы, и прочая красота. И учёные откроют омолаживание, и дожить до двухсот, оставаясь молодой красоткой, будет не проблема».

«Смотрю, ты переиграла в свои игрушки. Или перечитала нфок. — Ева со вздохом раскусила печеньку. — Иногда мне так хочется сбежать куда-нибудь от всего этого… хотя бы в какую-нибудь книжку. И законсервироваться, чтобы всегда оставаться такой, как сейчас. Сорокалетняя я, морщинистая и страшная — вот будет зрелище!»

«Всё не так плохо, как ты думаешь. Но сбежать тебе никто не запрещает. Всё равно ты не сможешь остаться там навечно. — Динка уставилась на экран своего ноута, где как раз булькнул скайп, высвечивая в углу застывшего кадра сообщение от коллеги. — Не сможешь».

Ошиблась сестрёнка. Ева всё же нашла место, куда можно сбежать навсегда. И даже способ законсервироваться. Потому, наверное, и провалилась в прореху, и потому так этому радовалась… на первых порах. Вот только всё оказалось совсем не так весело и безобидно, как ей думалось.

И вместо подарка судьбы больше походило на насмешку.

— Все истории иномирных девочек, известные мне, заканчивались одинаково, — проговорил Герберт пренебрежительно. — Сначала вы страдаете, как хотите домой. Потом находите здесь принца… или кого попроще, если принцев уже разобрали… и конец страданиям.

— «Ах, я так хочу домой, так тоскую, жизнь здесь мне не мила!» «А если станешь королевой?» «Ой, спасибо, мой принц, прощай, родина!»

Диалог на два голоса Мэт изобразил крайне убедительно. Особенно учитывая, что выдал он действительно два разных голоса. Один из которых определённо принадлежал Еве, а другой подозрительно напоминал интонацию одного венценосного сноба.

Если демон и прочёл в её мыслях воспоминания о доме, то ничем этого не выдал.

— Это не про меня, — тихо сказала Ева.

— Ну да, ну да. — Злым смехом в голосе Герберта можно было заменить наждак. — И, повидав чудеса, попробовав на вкус магию, ты сможешь вернуться в свой обыденный мирок?

— Он не обыденный! Я верю, что в нём существует то, во что мы обычно не верим, что некоторые люди обладают силами, которых мы обычно не признаём. И чудеса — это не только… вот это всё. — Пылко и почти гневно Ева махнула рукой на пыль, выбелившую ковёр и каминную решётку. — Звуки, способные заставить тебя плакать и смеяться — это чудо. Слова на бумаге, которые могут перевернуть чью-то жизнь — это чудо. Трава, год за годом заново пробивающаяся из-под снега, цветы, которые пару месяцев спустя превращаются в яблоки, целая планета жизни среди мёртвого космоса… Мы видим чудеса так часто, что просто перестали их замечать. — Она вдохнула: лишь сейчас осознав, что воздух в лёгких успел закончиться. — И я… может быть, я тоже когда-нибудь смогу творить волшебство.

— С помощью этой деревяшки?

За взгляд, который Герберт кинул на разрозненные части Дерозе, Еве вновь смутно захотелось ему врезать.

— Тебе ведь семнадцать, верно? — не дождавшись ответа, уточнил некромант. — Когда-то мне тоже казалось, что я знаю всё. Что знаю, как устроен мир. В это так легко верить, когда тебе пятнадцать… или семнадцать. — Это он произнёс без издёвки, без желания задеть: лишь странно устало. — Тебе не приходило в голову, что тебе слишком мало лет, чтобы читать кому-либо проповеди? Что сама-то ты знаешь о жизни, чтобы учить ей других? Что знаешь о превратностях судьбы, компромиссах с собой, принятых тобою решениях, мысли о которых ещё недавно приводили тебя в ужас?

Нотки, прозвучавшие в его голосе, впервые за долгое время напомнили Еве о предыдущем задушевном разговоре, состоявшемся у них в этой самой гостиной. И о том, что перед ней тот, кто действительно старше её на… сколько? Три года? Пять лет?.. В общем, старше.

И тот, кто в действительности — где-то очень, очень глубоко, в самой сути, таившейся под шелухой воспитания и традиций разных миров — слишком, до боли похож на неё. Просто в моменты, когда их злая судьба приводила их на один и тот же вокзальный перрон, они выбирали разные поезда; а теперь недоумённо смотрели друг на друга с соседних рельсовых путей, глубоко убеждённые в том, что неправ стоящий напротив. И, возможно, оба ошибались. Хотя бы потому, что на самом деле они легко могли понять друг друга, а ещё поладить и помочь; но по самым разным причинам не особо старались, нагромождая между собой баррикады из колкостей, глупостей и наивностей, и просто кучи слов, которыми порой так трудно выразить то, что хочется донести.