Чтение онлайн

— Я! — крикнул кто-то и поднял руку.

— Отлично. Запишите, комиссар: профессор Дель По-поло справа от его превосходительства. А кто справа от вас, профессор Дель Пополо?

— Справа от меня?.. Господи, кто же стоял справа от меня?

— Я!

— Запишите: депутат Франджипане справа от профессора Дель Пополо… А справа от вас, достопочтенный Франджипане?

— Справа от меня инженер Лодовизи, — уверенно ответил депутат.

— Верно, — подтвердил инженер Лодовизи, выступая вперед с поднятой рукой.

— А справа от вас, инженер Лодовизи?

— Справа от меня никого. — Почти счастливым голосом.

— Слева от дона Гаэтано стоял, таким образом, — тут Скаламбри вздохнул, что должно было выражать примирение с собственной участью и сожаление о покойнике, чье имя ему предстояло назвать, — достопочтенный Микелоцци. Но кто стоял справа от бедного господина Микелоцци?

Воцарилось пугающее молчание. Потом прозвучал дрожащий голос, поднялась дрожащая рука:

— Может быть… не знаю… Мне кажется…

— Адвокат Вольтрано, — констатировал Скаламбри.

— Да, но…

— Были вы рядом или нет?

— Был, но…

— Что но? — Скаламбри стал суровым, резким.

— Ничего, так, одно впечатление…

— Какое впечатление?

— Что он был рядом со мной не все время.

— Как так? — Скаламбри заговорил свирепо.

Адвокат Вольтрано, по-видимому, почерпнул сил в сознании собственной невиновности.

— А так, у меня такое впечатление, что он был рядом со мной не все время.

— Вот оно что, — произнес Скаламбри — подозрительно, с иронией.

— Да, разумеется, — невольно вырвалось у меня.

Скаламбри испепелил меня взглядом. Если бы не старое знакомство и не мое обещание подарить ему рисунок, он наверняка прогнал бы меня. Но смирился и, успокоившись, ограничился вопросом:

— Что разумеется?

Я встал, подошел к нему, отвел его в сторону.

— Разумеется вот что: тут, как всегда, есть два возможных варианта — или адвокат Вольтрано отправил Микелоцци на тот свет и, опасаясь, что рано или поздно мы все равно обнаружили бы, что тот стоял слева от него, суется вперед и разыгрывает подозрение, будто кто-то вторгся между ним и Микелоцци; или адвокат не виновен, и тогда он говорит правду. Значит, кому-то удалось провести маневр: осторожно переместиться из своего ряда и очутиться около Микелоцци в тот самый миг, когда колонна зашла в темноту… Найди кого-нибудь из другого ряда, у кого было бы такое же впечатление, как у адвоката: что в какой-то момент сбоку от него оказался не тот сосед, который шел вначале, — и убийца у тебя в руках.

Сказанное мною было так разумно, что Скаламбри заупрямился. Вспомнил, что был первым учеником.

— Ты что, — спросил он с сочувственной улыбкой, — любишь читать детективы или сам их пишешь?

— Пишу и печатаю под псевдонимом, — ответил я так серьезно, что он растерялся.

— Это-то, во всяком случае, не роман. — И он вернулся к расследованию. Но с той минуты шел по пути, который я ему наметил.

Все утро прошло в этом «кто был у вас справа, кто слева, все ли время был справа от вас, слева от вас один и тот же сосед». Все, за исключением четверых (а с адвокатом Вольтрано — пятерых), уверяли, что ни справа, ни слева от них никто не менялся, никто на чужое место не становился… Разумеется, на Евангелии они бы не поклялись: переход из света во тьму, полная поглощенность (по их словам) Розарием, невозможность представить себе преступление в их среде, а тем более совершившееся во время смиренной и согласной молитвы (цитата из энциклики Льва XIII «Supremi Apostolatus», приведенная министром), каковая столь возвышенным образом отличает христианское благочестие, — все это привело к тому, что в их памяти не зафиксировалось почти ничего из тех обстоятельств, которые они сейчас должны были восстановить по требованию следствия. А что до пятерки, которая сомневалась, все ли время был рядом с ними тот же сосед, что вначале, то они, подобно адвокату Вольтрано, могли говорить лишь о беглых впечатлениях, и ни о чем больше. Они либо не знали, либо не хотели сообщать, кто оказался рядом с ними вместо соседа, с которым они начали марш.

Скаламбри был в бешенстве. Следуя моей подсказке, он сумел за четыре часа восстановить колонну (она имела форму не квадрата, а равнобедренной трапеции) и найти пять человек, которые смутно вспоминали, что справа или слева от них не все время шел один и тот же сосед; но розыск не сдвинулся с места, не было даже никакой надежды, что наконец появится во плоти какой-нибудь подозреваемый, годный хотя бы на то, чтобы потом оправдать его в ходе следствия. Скаламбри был так взбешен, что, не стесняясь присутствия министра и дона Гаэтано, стал отпускать насмешливые замечания насчет приверженности обрядам и набожности всех этих господ, у которых, как видно, отшибло память.

Министр с трудом сдерживал злость. Дон Гаэтано, напротив, был совершенно спокоен и не произносил ни слова. Только за столом, прочитав молитву и благословив трапезу, он начал оттаивать, донимаемый Скаламбри, сидевшим по левую руку от него (по правую сидел я); однако в разговоре он с несравненной ловкостью избегал касаться вчерашнего преступления, как ни наталкивал его на этот предмет Скаламбри. По моему мнению, тот что-то знал или по крайней мере угадывал. И по мнению Скаламбри — тоже. Когда мы встали из-за стола, он шепнул мне на ухо:

— Если бы этот мерзавец заговорил… — яростно захрипел, как бульдог, который не может вцепиться в добычу.

К нам подошел комиссар:

— Что будем делать, господин прокурор?

— А что нам, по-вашему, делать? Будем сидеть здесь, в гостинице дона Гаэтано; выйдет что-нибудь наружу или не выйдет, нам ничего другого не остается, как только сидеть здесь, наблюдать, следить.

— Можно говорить? — спросил комиссар, указывая на меня глазами.

— Говорите.

— Я бы арестовал их всех, в том числе дона Гаэтано.

— Кому вы это советуете, дорогой мой комиссар, кому вы это советуете… — С мечтательным видом.

— Тем более, — настаивал комиссар, — что все они вроде того типа, который, выслушав приговор, сказал: «Я много чего наделал, и за это вы меня не сажали, а вот за то, чего я не сделал, вы меня приговорили». Разве не так?

— Так, дорогой мой комиссар, так… — Мечтательность Скаламбри перешла в томность, потом он мгновенно опомнился, протянул: — Ну и ну, их вино шутит шутки… Спать, я отправляюсь спать. — И он удалился нетвердой походкой, оставив меня наедине с комиссаром.

— И этот тоже… — пробормотал комиссар, глядя вслед удаляющемуся Скаламбри. То ли: этот тоже заслуживает ареста, то ли: и этот тоже осложняет положение, пьет больше, чем можно, сейчас, когда требуется быть все время начеку и с ясной головой. Но тут же, вспомнив о наших со Скаламбри коротких отношениях, встревожился, захотел исправить, смягчить: — И он тоже, как я: ведь это вино и на меня подействовало… Впрочем, это известно: где священник, там погреб хорош.

— Дон Гаэтано знаток, — сказал я, чтобы позлить его, — настоящий знаток.

— Не только вина, но и всего прочего…

— И преступлений тоже?

— Насчет преступлений вообще не знаю. Конечно, на исповедях перед ним такие выгребные ямы открывались… Но судите сами, можете меня… словом, я на что угодно держу пари: насчет этого преступления он что-то знает, что-то почуял.

— Я тоже уверен.

Комиссар заговорил следовательским тоном:

— Вы хорошо его знаете?

— Не думаю, чтобы его можно было хорошо знать…

— Это верно, — с грустью согласился комиссар.