Чтение онлайн

Но в цепи причин и следствий ковалось новое звено.

Обед прошел как обычно. На месте тех четверых, что вчера занимали места кардинала и епископов, сегодня проявилась новая четверка. Я понял, что дон Гаэтано, удерживая при себе министра и промышленника, всякий день меняет четверых сотрапезников, следуя неведомой мне очередности или столь же неведомому выбору. Они были мне представлены: я знал их имена, они — мое. Один был президент крупной государственной корпорации, занявший эту должность недавно и ради нее отказавшийся от места в сенате. Острая лисья физиономия. Весьма сведущ в отцах церкви и трудах схоластов; за едой они с доном Гаэтано непрерывно перебрасывались цитатами, как будто играли в пинг-понг. В конце концов мне стало интересно слушать про Оригена, Иринея и псевдо-Дионисия, но вовсе не в смысле церковной ортодоксии. Скорее — как бы это объяснить — в духе Борхеса.

Как и вчера, после ужина мы все роем заполонили площадку. Я уселся рядом с поваром, он уже занял место.

— Вы тоже вошли во вкус, — сказал он мне вместо приветствия.

— Да, зрелище необычайное.

— Ни за какие деньги не увидишь: мне-то можете поверить, я за это плачу. А рано или поздно заплачу полную цену: схвачу воспаление легких, наверняка схвачу. — Он тщательно обтерся салфеткой, которую держал наготове: лицо, затылок, макушку, уши. — Вы не представляете себе, какой ад эти кухни, а я выхожу на воздух без всяких предосторожностей, потому что и там у меня полно дел, и здесь не хочется ничего упустить — вот и спешишь… Но какое удовольствие, господи, какое удовольствие видеть, как все эти сукины дети расхаживают взад-вперед и читают Розарий…

— Вот видите, значит, церковь может даже неверующим доставлять удовольствие.

— Может, и так. Только мне плевать на церковь.

— А как же тогда вы связались с этой гостиницей? Ведь ее держат священники.

— Случайно. Верней, один приятель меня обманул. Сказал: я плохо себя чувствую, подмени меня на пару дней. А на самом деле нашел себе другое место, где лучше платят. Когда я об этом узнал, то хотел все бросить. Но дон Гаэтано… И потом, это представление. Только дону Гаэтано я сказал, что рано или поздно брошу в суп кило стрихнина — и поминай как звали.

— А дон Гаэтано?

— Знаете, что мне ответил этот сукин сын? — Он вложил в ругательство и восхищение, и преданность. — Он мне ответил: «Сын мой, когда этот день наступит, предупреди меня, я вылью свой суп». Видите, что это за тип?.. Постойте, они начинают. — И он устроился поудобнее.

Действительно, они начинали. Квадратная колонна двинулась под громкое чтение дона Гаэтано:

— Во имя отца и сына и святого духа! Аминь!

— Ангел, от бога посланный…

— Отче наш, сущий на небесах…

— Богородица…

— Слава отцу…

— Отец от начала времен…

— Отец, после грехопадения…

— Отче наш…

— Богородица…

— Слава отцу…

— Радуйся, царица небесная…

То голос дона Гаэтано, то голоса хора творили молитвы в ночной темноте, но все это — голоса, смысл слов, бессмысленное хождение взад и вперед (так мечутся звери в клетке), топтанье на месте в слабом свете и более проворное, испуганное движение в сторону темноты, — все это напоминало вызывание мертвых, колдовство, но с той примесью надувательства и гротеска, который есть во всяком спиритическом сеансе для того, кто не верит в спиритизм.

— Святая Мария…

— Святая матерь божья…

— Дева дев…

— Матерь Христова…

— Матерь благодати божьей…

— Матерь пречистая…

Во мне оживала память не о самих латинских словах в молитвах прежних времен, но о том, как эти слова произносились женщинами, которые собирались читать Розарий: зимой у жаровни, летом во дворе, — давно, в годы моего детства. И к гротескности зрелища прибавлялась гротескность воспоминаний — особенно когда мне вспомнилось, что „turris eburnea“ превращалась у них в „burrеа“ [102] — обещание там, в раю, хлеба с маслом, который любил в детстве.

— Башня слонокостная…

— Чертог златой…

— Ковчег завета…

— Врата небесные…

Едва дон Гаэтано произнес это, едва хор успел подхватить «молись за нас», как послышался звук — вроде хлопка пробки.

Колонна была на краю площадки, самом дальнем от входа в гостиницу и от того места, где сидели мы с поваром. Она только что сделала поворот кругом, как вдруг между «врата небесные» и «молись за нас» этот выстрел остановил, прервал ее движение, а потом сразу же смешал ряды и погнал всех прочь от некоего центра.

На месте остался только дон Гаэтано. А позади него, метрах в десяти-пятнадцати, — светлое пятно, даже не пятно, а какая-то масса.

Мне понадобилось, я полагаю, секунд тридцать, чтобы эта масса приобрела очертания тела упавшего человека, — столько же, сколько понадобилось дону Гаэтано, вначале неподвижному, как статуя, и смотревшему в сторону гостиницы, чтобы обернуться и направиться к упавшему. Я увидел, как дон Гаэтано наклонился и потормошил его. Мы с поваром вскочили в один и тот же миг и бегом бросились туда же. Подоспели мы в тот момент, когда дон Гаэтано, стоя на коленях прямо на земле и простерев руки в воздухе, произносил:

— Ego te absolvo in nomine Patris, Filii et Spiritus Sancti [103] .— Он поглядел на нас, поднялся с колен. — Умер.

Это был тот самый бывший сенатор, ныне президент крупной государственной корпорации, который за обедом играл в цитаты с доном Гаэтано. После смерти лицо его потеряло лисье выражение, в нем появилась какая-то хрупкость, как будто оно было выточено из хрупкого материала, и горестная задумчивость. Я хорошо рассмотрел его при свете моей зажигалки. Потом поглядел на дона Гаэтано и на повара. Этот мерзавец поп был невозмутим. А повар потел хуже, чем у плиты.

Беглецы понемногу возвращались. В их движении к нам угадывались нетерпение и осторожность: им любопытно было узнать, увидеть, но того, что предстояло узнать и увидеть, они боялись. Они спрашивали друг друга, а подойдя к нам, спрашивали нас:

— Кто это?

— Что случилось?

— Как это могло случиться?

— В него стреляли?

— Кто стрелял?

Как в лихорадке. Наконец составился плотный круг, с нами и убитым посредине. Я вышел из него, работая локтями, повар — за мною. Дон Гаэтано сказал:

— Нужно вызвать полицию, — и, распорядившись не прикасаться к убитому, тоже вышел из круга и направился широкими шагами в гостиницу.

Мы возвратились на свои места. И ко мне странным образом вернулось настроение зрителя: как будто я понял, что преступление просто очередной номер хэппенинга и цель его — сделать более динамичным и созвучным нашему времени это немыслимое чтение Розария. Но повар был очень встревожен.

— Хорошо еще, — сказал он дрожащим голосом, — что я сидел рядом с вами.