Смерть, любовь и мужчины Елены Майоровой
Шрифт:
А вот сейчас мне кажется, что я таки добрался с лестницы до лифта и смог нажать кнопку, а когда дверь раскрылась, то вошел в лифт без чьей-либо помощи. Далее не помню и ничего не кажется».
Эти двое, мужчина и женщина, были всегда в таком прямом контакте с миром, что отдавали ему отчет о каждой секунде своей мученической смерти. «Я актриса», — скажет, уходя, Елена Майорова. Они себя не щадили и в восторге, изумлении, наслаждении. Для этого тоже нужны силы и тончайшие, восприимчивые души.
18 февраля 1998 года.
«Слабость такая, что вот уже несколько дней цичего не читаю, не смотрю и, разумеется, не пишу. Я в нашей комнате: слева от меня мольберт с чистым холстом, справа компьютер, я — за столом, под зеленой лампой, на зеленой скатерти мой дневник среди баночек, скляночек, лекарств, чайников, фруктов и книг. Тут же пейджер, пульты управления, очки, часы. Стол больного человека. И я ничего не понимаю. Я хотел бы сесть с тобой рядышком и вспомнить, как мы отдыхали у твоей бабушки под Невельском. Дом отделен от моря пустынным шоссе и японской узкоколейкой, по которой несколько раз в день в разных направлениях проходит поезд с маленькими японскими вагонами. Мы ездили на нем из Южно-Сахалинска, прижимаясь друг к другу и упираясь коленями в колени твоей мамы — сиденья были рассчитаны на японцев. Я проводил руками по твоим ногам и говорил: «Ну ты совсем не японка». А в домике мы ели ложками красную икру с разваристой картошкой. Сашка, твой дядя, с утра браконьерничал и к завтраку успевал засолить. Был сухой закон, и мы везли водку из Южно-Сахалинска, а в последние дни ее приходилось добывать в несусветных очередях в Невельске. Пока Сашка и Коля, другой твой дядя, со своей возлюбленной, похожей на очень старую Джульетту Мазину и Эдит Пиаф одновременно, с губами цвета свеклы, пробивались к ритуальному напитку, мы валялись у моря, бродили вдоль дюн, купались, я рассматривал водоросли, ты вязала. И каждый день в нашей деревушке происходили чудеса.
Я бы спросил сейчас, а как она называется? Ты бы ответила. Я не помню. Иногда в мареве просвечивал Хоккайдо. Вода была теплая, не то что в Тихом океане. Однажды всю ночь от полной луны отделялись концентрические круги и расползались по Вселенной. Мы с замерзшими сердцами сидели всю ночь на дворе и, когда появился Сашка, убедились, что наблюдали чудо, — он сказал, что никогда ничего подобного не видел и ни от кого не слыхал. Спустя много лет кто-то рассказал мне об этом явлении. У него даже есть название. Ты стояла посреди двора, раскидывала руки, прижимала их к лицу, вскрикивая: «Вот это да!» Восторженно обхватывала мои плечи: «Сережа, что это? Вот это да!»
Глаза. Опять вот то самое, не подвластное разуму, — твои глаза. Ты видела, чего не видел никто. Если ты видела, то мгла становилась зримой — не для меня, погруженного во внутренний хаос и непроглядную реальность, — зримой вообще. Можно было жить. Зримые издавна звуки. Накатывалась волна. Шуршала под ногами галька. Хлопали двери. Теперь — тишина. И в этой тишине не знаю, кто я такой. А как можно знать, если не видишь?»
Можно было жить, пока она смотрела на мир своими невероятными глазами…
ГЛАВА 26
Однажды Елена Майорова услышала песню «Ленка» и даже испугалась: ей показалось, что эта песня о ней. Потом узнала, что это песня Леонида Филатова и Владимира Качана, написанная в 1966 году. Лене было тогда восемь лет, и жила она в Южно-Сахалинске. Лена очень полюбила эту песню. После ее гибели она прозвучала в одной из телепередач, посвященной памяти Елены Майоровой. Так и получилось, что это о ней. Я слушаю ее, вчитываюсь в слова и поражаюсь массе совпадений.
А я, представь, не верю в эту ночь. Огни мерцают фарами, В купе бренчат гитарами, А Ленка курит в тамбуре И смотрит в ночь, в такую ночь — Что поскорей бы утро, Иначе трудно чем-нибудь помочь. Такой уж странный Ленка человек — Стоит и молча кается, И не реветь пытается, И проклинает аиста, Что в этот мир меня принес, — Ужасно глупый аист, Ему бы залететь не в этот век. Солнцу пожалуйся, Ветру пожалуйся, Шпалы за поездом Пересчитай, Только, пожалуйста, Только, пожалуйста, Ленка, прошу тебя, Не уезжай. Ты видишь, вот горит моя звезда. Ты спишь — дождями светлыми, Полынью перед вербами, Морями или ветрами. А там — в огнях Караганда И пахнет чем-то горьким, Чем пахнут все чужие города. А чем нехороша Караганда? Колючими ответами, Сырыми сигаретами, Вокзальными буфетами, Как конвоиры — продавцы, Прилавки, как лафеты, А ты кусаешь губы — не беда. Вот парочка московская точь-в-точь. Сейчас они расстанутся — И что тогда останется? Дожди и эта станция, И эта ночь, такая ночь — Что поскорей бы утро, Иначе поздно чем-нибудь помочь.Слишком много совпадений. Слишком яркая, открытая жизнь. Вот поэтому так легко найти совпадения. В фильме-катастрофе Андрея Малюкова «34-й скорый» Елена Майорова играет проводницу. Поезд трогается, и вдруг загорается вагон. Проводница бросается спасать пассажиров. Недавно я нашла что-то типа инструкции какого-то теоретика пожарных, который пишет, что во время съемок картины «34-й скорый» актриса Елена Майорова едва не погибла в огне. Оказывается, этот пожар был не просто здорово поставлен и снят. Это была немножечко халатность, а Лена уже находилась в образе проводницы. Она бросилась в настоящее опасное пекло. Она была уверена, что больше никто не спасет пострадавших. Это хороший фильм с очень хорошими исполнителями. Лев Дуров, Александр Фатюшин, Ирина Печерникова, Марина Шиманская. И проводница Серафима — Майорова. Главная роль. Даже не по экранному времени, а по невероятной органичности, естественности, обаянию. Как ни посмотри — нет игры. Есть прелестная Серафима, которая живет своей жизнью среди актеров, отлично играющих свои роли. Живет своей жизнью и очень интересуется чужой. Она же — проводница, она два года колесит, убегая от предателя — возлюбленного, который женился на другой. Такая хорошенькая, милая, открытая, доверчивая. И расскажет все про себя «запавшему» на нее пассажиру, и поревет в голос из-за предупреждения строгого инспектора. И… сейчас эти кадры, конечно, смотреть стало невозможно. Этот пожар, женское лицо в огне. Отчаяние, страх, решительность в огромных глазах… Лицо Лены. В нем — то ли есть, то ли чудится вдруг возникший азарт смерти… Такая роль для человека с таким богатым воображением. Кстати, именно на этой картине произошло то, чего Лена Майорова боялась, когда была студенткой. Она играла рядом с Мариной Шиманской, которую считала эталоном женской красоты. Своей, кстати, лучшей подругой. Марина Шиманская — невеста в свадебном платье, — в своем неизменном кукольном амплуа. Ужасно милая, приятная, инфантильная. Камера явно больше полюбила Елену Майорову, которая же, конечно, даже себе этого не сказала.
Уникальный кинорежиссер Геннадий Полока снимает, как он сам говорит, «антикино». Это, как правило, завораживающее зрелище, от которого невозможно оторваться, калейдоскоп характеров, ситуаций, блестящий подбор исполнителей. Уровень кино, считает Полока, определяют актеры. Он ищет актеров, способных потрясать. «Все художники — эгоисты с гипертрофированным самолюбием, но когда ты видишь чудо, забываешь обо всем, — говорит он. Таких актеров было несколько — Павел Луспекаев, Елена Майорова…»
Павел Луспекаев был действительно чудом. Роскошный, богатый актер, о котором язык не повернется сказать скучное слово «профессионал». Это стихия, откровение, восторг. Великомученик Павел Луспекаев. Борец с постоянной адской физической и нравственной болью. И чудо — Лена Майорова, о которой все, как заведенные, повторяли: МХАТ, квартира на Тверской, муж — генеральский сын, силы «немерянные»… Дурью, типа, мается. Такой же «дурью» маялся гений Высоцкий с его великой славой, востребованностью, женой — Мариной Влади.
В кровь ли губы окуну Или вдруг шагну к окну. Из окна в асфальт нырну — Ангел крылья сложит. Пожалеет на лету — Прыг со мною в темноту, Клумбу мягкую в цвету Под меня подложит…Им никто не подкладывает клумбы в цвету — вот в чем проблема. Ангелы для своих благодеяний находят личности попроще. И как же нам выбраться из этой ловушки. Мы хотим от искусства потрясений, наши души оживают от слез восторга и сопереживания, мы, как праздника, ждем встречи с уникальным актерским дарованием, следим за судьбой тех, чьих имен — несколько… Но когда с кем-то из кумиров происходит несчастье — ас ними слишком часто происходят несчастья, — мы остаемся с чувством потерянности, ощущением брошенности. Есть люди, которые об уходе Лены Майоровой говорят, как о предательстве. Есть немало настолько здоровых организмов, которые о трагедии актрисы говорят чуть ли не с брезгливостью. Безответственность, дурной пример для остальных, отсутствие благодарности «за все хорошее». На истории Елены Майоровой, других актеров с трагической судьбой «пиарят» себя пехотерапевты, рекламируются антидепрессанты.
«Заболел я душой, что вернулась ко мне…»
(Статья в газете «Труд», 2006 г.)
«Есть особые профессии, в которых запредельное напряжение психики — непременное и неизменное условие работы, — пишет автор Светлана Сухая. — Актерство — в их числе. Инструмент пианиста — рояль, инструмент певца — голос, главный инструмент актера — собственные нервы. Талантливый артист всегда раним, всегда «живет без кожи». Отсюда — частые нервные срывы, душевные метания, депрессии. Известно, что тяжелые периоды душевной «непогоды» переживали замечательные Олег Борисов и Олег Даль, резала вены себе на руках трагически и странно погибшая Елена Майорова. В этом же ряду и любимый всей страной Владимир Высоцкий — не спасла его наша любовь… Мы уже привыкли к рассказам о «веселой» разгульной жизни актерской братии. Но разве непонятно, что бутылка для многих из них — всего лишь доступное средство «разгрузить» психику», унять усталость и боль души… Живая душа опять болит, это нормально. Помните, у Юрия Шевчука: «Заболел я душой, что вернулась ко мне»… Но нельзя ждать, пока боль эта заведет в тупик, за которым небытие. Нужно учиться вовремя врачевать душу. Иногда с помощью профессионалов».
Правильно, что тут скажешь. Кроме: качество услуг этих профессионалов. Побочные эффекты антидепрессантов и т. д., что не здесь стоит обсуждать. Но я знаю людей, сидящих на антидепрессантах, — сейчас их пруд пруди. Молодые, здоровые бизнесмены, менеджеры, представители шоу-бизнеса. Если внимательно к ним присмотреться, последствия препаратов, «не имеющих последствий», — всегда заметны. Я близко наблюдала страдания Олега Борисова, знала о том, как умеет терзать себя такой спокойный с виду Евгений Леонов… Все то же. Изнеможение, невероятное нервное напряжение, бешеный ритм. А выйдут на сцену, на съемочную площадку — чудо. Потрясение. Великие актеры не хотят лечить свой талант. Ибо их больные души — это и есть он, талант, о котором даже говорить не каждый имеет право, так он уязвим, беззащитен и необходим.