Чтение онлайн

— А что бы вы мне посоветовали? Вы сами? — спрашивали обычно Жанну. — А что вы думаете об этих часах? А об этих?

Жанна советовала — не ту марку, где пару раз отваливались стрелки, и совсем не ту, что пестрела рекламами на огромных щитах повсюду в центре города. Она советовала то, что подходило, должно было действительно подойти к характеру человека, то, что было хорошо сделано.

К ней приводили друзей. Ее спрашивали:

— Когда мне снова прийти, чтобы здесь были именно вы?

И так все семь лет подряд, ни одной серьезной ошибки, ни одного случая недовольства — а люди к ним приходили всякие.

Сколько людей пришло к ним с деньгами в эти праздники потому, что Жанна так хорошо рассказывала об украшениях целый год до этого? Сколько они продали даже без нее, но просто потому, что она работала в этом магазине?

Надо поговорить об этом — с девчонками и с Михаилами.

Арина завязала себе на память еще один узелок. Вот две вещи, которые она сегодня обязательно сделает в свою смену: решит что-нибудь с помощью для Жанны и лично переговорит с Василием Иванычем о том, что ей рассказала Вика.

Арина когда-то поговорила с Мишей Маленьким, и он согласился доплачивать Жанне за оформление витрин.

Когда съемная квартира Жанны вдруг сильно подорожала, и театральная дама-хозяйка, живущая в Праге, резко подняла арендную плату, Арина опять поговорила об этом с Мишей Маленьким, и они прибавили ей к зарплате эту самую разницу на постоянной основе — потому что Арина знала, как Жанна привыкла к своему обиталищу и как ей будет жаль оттуда уезжать.

Арина знала, что Жанна всегда подставит свое плечо, случись что-нибудь в магазине. Теперь настала ее очередь подставить плечо Жанне.

Арина не успела допить кофе, как услышала звонкий победный крик своего ребенка и тут же ласковый голос няни. Это означало, что Мишка проснулся. Стоит в кроватке, держась за перекладину, кричит на своем языке утренние боевые кличи и ждет ее. Она помчалась в детскую, к своему сероглазенькому, сладкому счастью в пижамке с цыплятами.

Василий Иваныч рано утром сидел в кабинете оперуполномоченного Сонных, и они обсуждали результаты экспертизы.

Результаты ее заключались в следующем: почерк в предсмертной записке Тамары и почерк в ее записной книжке были идентичными, но графологи сказали, что записка написана в состоянии ужаса, страха, — буквы и строчки неровные, рука явно тряслась.

Им не удалось найти в квартире тетрадку, из которой Тамара могла бы вырвать лист для своей предсмертной записки. Тем не менее лист был чист, не измят, с отпечатками только пальцев Тамары. Значит, недавно он был в тетрадке, которую кто-то принес в квартиру, а потом вынес из нее.

И ручку, которой записка была написана, они тоже не нашли — с тонким гелевым стержнем черного цвета. У Тамары в квартире имелся замасленный блокнотик, огрызки карандашей и самая обыкновенная пластиковая ручка синего цвета, с синим стерженьком — там же у телефона, где и блокнот.

И у Славика в комнате не было ни тетрадок, ни ручек подобных тем, что использовала Тамара в предсмертной записке.

Следов алкоголя, наркотиков и сильнодействующих лекарственных средств в крови покойной обнаружено не было. У покойной оказался хронический бронхит, и больше вообще никаких заболеваний.

Среди волос, найденных в наволочке на квартире у Тамары, имелись в том числе и волосы Жанны. Волосы, оставленные на столе рядом с предсмертной запиской, соответствовали волосам Марии Брусникиной. Кроме этого, в наволочке содержались волосы еще по крайней мере тридцати четырех разных женщин.

Может быть, она собиралась сдать эти волосы куда-нибудь на вес? Для париков? По справкам, за эти самые натуральные волосы хорошо платили. Оперуполномоченный Сонных даже вспомнил виденное однажды на стене объявление: «Купим волосы натуральные, 30 000 рублей за килограмм».

Возможно, Тамара копила волосы с упрямым расчетом когда-нибудь разжиться на своей страшной мести женщинам-блондинкам.

На запястьях покойной сохранился четко видимый след, как будто руки ей кто-то крепко связал грубым капроновым шнуром и развязал уже только после смерти. Самого короткого шнура они в квартире не нашли. Значит, шнур тоже кто-то унес — навряд ли Тамара развлекалась, связывая себя капроновым шнурком сама.

На затылке покойной имелся след от удара тяжелым тупым предметом. Перед ударом предмет был обернут чем-то мягким, но сам удар был очень сильным — от него осталась шишка и кровоподтек, хотя крови не было.

Рот покойной был заклеен хозяйственным скотчем, который затем сорвали, оставив следы клеящегося вещества.

Смерть наступила в результате асфиксии.

Ножницы, найденные на столе, совершенно точно были тем инструментом, которым были обрезаны волосы Маши Брусникиной, — это были плохие ножницы китайского производства, новые и вполне пригодные для открывания пакетов с молоком на кухне, но вряд ли подходящие для стрижки людей в парикмахерском салоне. Будучи новыми, они были достаточно остры, но для стрижки никак не годились.

Все остальные волосы, включая волосы Жанны, были обрезаны совершенно другими ножницами — парикмахерскими, немецкими, очень хорошими, старыми, заточенными, абсолютно бесшумными.

Эти ножницы были найдены в комоде у Тамары, в старой коробке из-под конфет, среди неряшливых мотков ниток с всунутыми в них иголками. Это был самый настоящий профессиональный инструмент, за которым много лет тщательно ухаживали.

Свидетели — три человека из подъезда номер 2 — показали и подтвердили, что Тамара Семеновна Симакова в понедельник с 6 и до 8 часов вечера мыла подъезд номер 2, с пятого по первый этажи, — мыла, кряхтя и ругаясь, а затем мыла подъезд номер 3.

Тогда получалось, что Тамара Семеновна Симакова никак не могла обрезать волосы Марии Анатольевне Брусникиной, потому что волосы Брусникиной обрезали в промежутке с 18 до 19 часов вечера — то есть пока она ехала в метро.

Кроме того, тогда получалось, что кто-то с низким мужским голосом пришел в гости к Симаковой вечером 7 марта, вошел к ней в квартиру и оглушил ее, ударив по затылку тупым предметом. Затем оглушенную Тамару обеззвучили, заклеив ей рот пластырем, заставили написать предсмертную записку, возможно угрожая расправой, наконец, окончательно связали и повесили, а после уже отодрали скотч с ее мертвого лица.