Чтение онлайн

В квартире нашли отпечатки пальцев Тамары и ее сына Вячеслава, ничьих больше отпечатков пальцев там не было.

На полу были обнаружены и сняты отпечатки мужского ботинка 44-го размера — след остался на кухне. Кто-то наступил в подтекшую лужицу около неопрятной раковины. Еще оперативники разглядели след у окна и возле кухонных ящиков. Ботинок тяжелый и грубый, армейского типа.

Исходя из этого отпечатка мужского ботинка, эксперты определили рост гостя в районе метра восьмидесяти — метра девяноста и вес в районе девяноста пяти — ста килограммов.

— Ну что будем делать, Василий Иваныч? — спросил Сонных.

— Будем искать, а ничего не найдем — будем ждать, — ответил тот. — Надо бы позвонить Вячеславу и сообщить ему, что его мать убили, что она не самоубийца. Возможно, еще раз опросить автовладельцев, соседей — любые сведения могут помочь. Такой здоровый мужик, как может такое быть, чтобы никто не обратил на него никакого внимания?! Не мышкой же он серенькой по двору бегал, что никто его даже и не засек!

— М-да, интересный тип этот наш Резатель-Душитель, — заметил Сонных. — Бестрепетный, можно сказать, и наглый. Если следов и улик больше не будет, я начну думать, что он настоящий профессионал, киллер-профи. Как по нотам все разыграл! По меньшей мере бандитская выучка налицо, это уж точно. Пахнет крупным и опасным зверем. Еще чуднее выглядит его жертва — бабуля, ну не совсем божий одуванчик, скорее божий репейничек. Однако он настоящий садист и изрядный циник — убить старушку под Восьмое марта, да еще и думать, что мы на это купимся.

— Он не думает, что мы купимся. Он просто хочет, чтобы мы остановились, перестали его искать. Вроде как предлагает мировую: вот вам старушка, вот вам волосы в подушечке, и отстаньте от меня, — возразил Василий Иваныч. — Значит, он рядом, и мы очень близко от него. Так близко, что он рискнул полезть к Симаковой.

Они помолчали, глядя друг на друга.

— Да, есть анекдот такой, про Раскольникова, — вспомнил вдруг Сонных. — Спрашивает его следователь: ты зачем же, сволочь, бабулю убил — у нее и было-то три рубля всего. «Эх, не скажите, не скажите, уважаемый, — отвечает Раскольников, — сто старушек — триста рублей».

— Соглашусь с тобой, Владимир Константинович. Душитель-Резатель наш сволочь страшная, и нары по нем плачут. Как у нас с проверкой по вашим каналам? Наташа вот эта? — спросил Василий Иваныч. — Эх, идти мне сегодня на ковер, ответ держать — а что говорить, не знаю.

— Когда на ковер-то идти? — поинтересовался Сонных.

— Часов в шесть-семь вечера.

— После обеда все будет, Василий Иваныч, — пообещал Сонных.

Жанна проснулась, открыла глаза и некоторое время привыкала к темноте. Затем она поняла, что лежит в чужой комнате, где пахнет лекарствами.

На потолке она различила косой отсвет — справа от нее было окно с жалюзи, за окном фонарь, его свет чертил на потолке светлые полосы.

Она прислушалась к себе. В теле у нее были слабость и легкость, но пошевелиться она не могла. В затылочной части головы жили боль и тяжесть, красная боль и твердая, серая тяжесть.

Ее рука лежала поверх одеяла, в руке была игла и трубка, которая шла назад и в сторону. Это тоже было больно, но по-другому — боль была холодной, белой, остренькой.

«Капельница, — поняла Жанна, — я в больнице».

Как же она сюда попала? Непонятно. Жанна смутно вспомнила лица мамы и человека с серыми глазами, который что-то ей говорил.

«Я жива, но попала в больницу, со мной что-то случилось», — сообразила она. И не стала думать дальше. Просто дышала и слушала себя. Ее ноги и руки не болели. Спина была в порядке. Болела лишь затылочная часть головы.

«Я упала и, видимо, ударилась толовой, — решила она. — Попала в больницу. Нужно спать», — и закрыла глаза.

Она подумала о своем сыне, Дане.

«Я продала ожерелье. Я продала Зойке ожерелье из белого золота, с бриллиантами и квадратными изумрудами, — вспомнилось ей. — Потом поехала домой и упала в черную, глубокую темноту, в тяжелую, красную боль. Затем видела врачей, больницу и чье-то тело на тележке в операционной под резкими белыми лампами. Еще я видела свет, и свет сказал мне, что мне нужно жить, потому что меня ждет очень много счастья. И вот теперь мне нужно жить».

От воспоминаний у нее закружилась голова, которая продолжала болеть. «Надо заснуть, надо спать, тогда не так будет больно», — сказала себе Жанна и заснула.

Черно-красное море боли, которое заливало ее всю с затылка, расступилось и исчезло, и она полетела сквозь расходящиеся кругами волны зыбкого света, оставив это море боли далеко внизу. Жанна знала, что за зыбким светом, где-то очень далеко, живет и светит тот большой, настоящий, теплый свет, который любит ее, всегда любил и никогда не разлюбит. Она знала, что весь свет мира — это лишь часть того, настоящего света, и знала этот источник света, и знала, что нет ни одного самого пыльного и темного закутка, ни одной выбоины мироздания, ни одной темной расщелины, куда не проникал бы хоть один его лучик.

Ни одного угла, ни одного человеческого сердца.

Свет мог все — он рисовал весь этот мир своим лучистым потоком. Свет создавал все, вытаскивал из темноты небытия. Он делал все из себя самого, и она сама тоже была его малой, совсем маленькой частью.

Жанна видела большие и малые города среди гор и на берегу морей, большие башни белых облаков и белые галочки птиц среди них. Она видела, как закругляется земля и как море смешивается с небом на далеком горизонте. Света было очень много, его хватало на все и на всех. На весь этот мир.

Потом ей снова стал сниться большой пыльный город. Где-то очень далеко справа текла река, но ей совсем не нужно было к этой реке. Она шла вперед, держа за руку своего сына Даньку. Данька не попадал в такт ее шагам, но успевал, очень хорошо успевал за ней следом.

Она была рада, что они вместе, и Даня тоже был рад. Мальчик напевал что-то, какую-то свою песенку без слов — длинную, мелодичную, чтобы ей легче было идти вместе с ним. И взглядывал на нее иногда, прямо и светло — совсем не так, как в жизни, где ей часто надо было просить его, чтобы он ее увидел.