Чтение онлайн

– - А ты откуда родом?
– - не отрывая глаз от окна, спросил Букаха.

– - Кузбасс. Город Анжеро-Судженск.

– - Папаша кем был?

– - Шахтер. В шахте завалило.

– - Не помнишь его?

– - Нет.

– - А мать?

– - Умерла... Давно уже...

– - Так ты в детдоме был?
– - повернул к нему лицо Букаха.

– - Да. В детдоме.

– - Как я.

Лицо не смягчилось. Оно по-прежнему оставалось медно-морщинистым, но в голосе появилось что-то такое, что Санька еще не слышал. Наверное, после слов Букахи нужно было что-нибудь сказать. Или спросить о том, где именно жил в детдоме нынешний босс Приморска. Но больше всего Саньке хотелось выбежать под дождь, смыть с себя все, что налипло за эти бешеные дни, и бежать, бежать, бежать, пока не появится вдали серое здание железнодорожного вокзала. Ему казалось, что только оно способно спасти его и увезти из Приморска в душном пыльном вагоне. Аэровокзал такого ощущения не оставлял. Наверное, потому, что все плохое у них началось именно с аэровокзала.

Из окна, расположенного на третьем этаже краснокирпичного дома-замка, вобравшего в себя и ампир, и барокко, и модерн, и даже псевдомарокканский стиль, хорошо был виден серый, плотно усыпанный галькой берег, ровная лента асфальтовой дорожки, деревья вдоль нее, а под одним из них, похожим на каштан, стоял человек с раскрытым черным зонтом и пялился на дом. Когда Санька, заметив его, попытался рассмотреть с расстояния трехсот метров его лицо, человек обернулся к берегу и плотнее запахнул на груди куртку-ветровку.

– - С грозой, -- определил по безмолвному проблеску молнии за окном Букаха.
– - Запроси аэропорт, принимают они борты или нет.

– - Будет сделано, -- ментолом дохнул в ухо Саньке человечек, и тут же наступила тишина.

То ли человечек ее порождал, то ли она сама появилась из нежелания замечать его.

Стоящий под зонтом парень повернулся к дому и, неожиданно согнувшись, шагнул задом между стволов. И сразу на асфальтовой дорожке стало безлюдно и неуютно.

– - Значит, ты в конкурсе дрыгаешься, -- под нос пробурчал Букаха.
– Прямо "Евровидение"! Мне уже корефаны с Кавказа звонили.

Просили за одного своего. Я сказал, что конкурс -- не моя фишка.

Не мне выпала, не я и банк снимать буду...

– - Извиняюсь, -- ожила тишина.

Она снова пахла ментолом.

– - Не принимает?

– - Абсолютно точно!

– - Тогда обзвони людей, что мероприятие переносится на завтрашний

вечер. А девочек все равно первым бортом сюда. Врубился?

Тишина издала звук, похожий и на стон, и на вздох, и на всхлип.

Ментол сразу рассосался, и Саньке тоже захотелось уйти. Конечно,

так незаметно он не мог это сделать, но находиться в кабинете приморского босса больше не имело смысла. Что хотел -- не узнал. Что не хотел -- узнал. И ничего не изменилось. А может, изменилось, но какой в этом был толк?

– - Мне бы надо идти, -- напомнил о себе Санька.

– - Значит, гундишь, "Воробышек"... Вот что: завтра в двадцать три ноль-ноль со всей группой чтоб были у меня. Поиграете моим гостям. Фраера из местных кабаков у меня уже в печенках сидят. Они ничего, кроме Шуфутинского и Газманова не знают. И лабают хреновей, чем кореша на зоне...

– - Я же, извините, говорил.

– - Что говорил?

– - Нам аппаратуру переломали.

– - Напиши чего надо. Из Москвы привезут. Вместе с девками. Понравится, как играете, насовсем подарю. Я все равно кроме как на зубах ни на чем лабать не могу. А ты?
– - повернулся Букаха к телохранителю.

Тот упорно сверлил глазами санькины загорелые кисти. Через полчаса на них должна была появиться от взгляда краснота.

– - Что?
– - не понял телохранитель.

– - Там, на столе, отрывные листки, -- показал Саньке Букаха.
– Накалякай, чего надо... Не стесняйся. Перевальное -- моя зона. Раз кто набузил, значит, он и меня обидел.

Совсем не веря в барский жест, Санька подошел к столу, написал лучшие из тех, какие знал, марки аппаратуры, включая последнюю цифровую модель радиомикрофона, подумал и в конце приписал: "Соло-гитара "Гибсон".

Глава восемнадцатая

СЧАСТЛИВЫЙ НОМЕР

Жеребьевка проходила мрачно. Над концертным залом, над столом жюри, над еле-еле заполненными двумя рядами соискателей висело плохое предчувствие. Несмотря на покушение на Буйноса, конкурс не отменили, но все ощущали себя так, будто их намеренно обманывают, а на самом деле к концу жеребьевки объявят, что "Голос моря" не состоится. Никто не разговаривал, никто не реагировал на вытянутый первый или тринадцатый номер. Все конкурсанты будто бы выискивали в круглом, как аквариум, стеклянном барабане не просто порядковые номера, а те, по которым их будут расстреливать.

– - "Вест-севенти", Калининград, -- тихо объявила Нина, и в этот момент в двери появился Андрей.

Санька привстал на кресле, чтобы он его увидел, и Покаровская, председатель жюри, строго потребовала:

– - Идите вытягивайте.

– - Я не из "Вест-севенти", -- ответил Санька.

– - А где ж они?

У певицы было лицо давно не спавшего человека. Даже густой слой макияжа не спасал от этого ощущения. Видимо, она знала об этом и постоянно смотрела вбок. Люди в профиль почему-то выглядят менее усталыми, чем в фас.

– - Они утром уехали, -- пояснил кто-то из конкурсантов.
– Самолетом...

– - Привет, -- сел рядом Андрей.

– - До нас еще далеко, -- вдавил себя в кресло Санька.

Почему-то хотелось сесть еще ниже, чтобы уже никто никогда его не замечал.

– - Мужики решили уезжать, -- шепотом прохрипел Андрей.

– - Они в Перевальном?

– - Да. Пакуются.

– - Мне обещали найти гитариста, -- грустно произнес Санька.

– - Глухой номер. Местные больше трех аккордов не знают. Посидим в Москве, покумекаем. Может, какому-нибудь продюсеру в рабство продадимся. И то спокойнее будет, чем в этом пекле вариться...

– - Дождь закончился?

У Андрея сухим был низ брюк. Зонт, торчащий из-под мышки, походил на палку сырокопченой колбасы.

– - Я под него не попал. В автобусе ехал -- был. А потом -- нет. А

ты где мотался?

– - Аппаратуру выбивал.

– - Не гони.

Чуть громче обычного Нина объявила:

– - Группа "Молчать", Москва.

– - Следующие -- мы, -- напомнил Санька.

– - Я не пойду.

Андрей сидел, набычившись, и смотрел на Покаровскую с таким видом, будто силился понять, как эта размалеванная кошка сумела стать звездой в восьмидесятые годы.

На сцену вразвалочку, будто матрос после длительного плавания, выбрался худенький парень. Он был одет подчеркнуто небрежно: драные китайские кеды, коричневые брюки от школьной формы времен застоя, свитер глупейшей сине-желтой расцветки в плотных пятнах кетчупа и чернил. По левой скуле парня, вплоть до шеи, тянулся узенький рыженький висок, а правая была выбрита сантиметра на три выше уха. Перед глазами у него болталась длиннющая прядь волос, выкрашенных в едко-зеленый, почти лимонный цвет, а к правой ноздре пришпилена канцелярская кнопка.