Чтение онлайн

– Так присмотрю, а ночевать по случаю буду, – наконец, вынесла она, словно нехотя, окончательный вердикт. – Оплата на ваше усмотрение.

– Если уж так для вас это неловко, Матрена Ивановна, – заговорил Николай, младший, – то, может, подыщете надежного человечка. Пусть поживет до лета, а вы присматривать будете.

Матрена закивала согласно.

– Есть такой человек, – проговорила она.

Семен Седых сбежал из родного колхоза от безысходности.

Их «Красной Заре» с самого начала не везло – то ворюга-председатель попадется, то дожди сено сгноят, то заморозки или засуха урожай погубят. Вышла у «Зари» задолженность перед государством, и что ни вырасти, ни собери, все в закрома родины уходит. Бывает, и хлебушка вдоволь не поешь. Да только не это главное. Семен был мужик нетребовательный.

Отвоевал Отечественную, вернулся к жене. Думал – жизнь на подъем пойдет, а она совсем по-другому повернулась. Марья в войну надорвалась, по-женски сильно болела, родить не смогла и померла молодой. Остался один. И хоть баб полна деревня, и все бегают к нему наперегонки, такая напала звериная тоска, хоть вой.

Стал попивать, хозяйство личное забросил. На работу порой не выходил. Председательша артели, баба средних лет, сначала клинья подбивала в смысле отношений, а не встретив взаимности, обозлилась и пригрозила подать на выселение, как злостно уклоняющегося от трудовой повинности.

Семен сестре Шуре писал, просился приехать, та не отвечала. Тогда он собрал котомку, справку взял, что в правлении два года назад на отпуск выписывали, и подался в поселок Мезня, по известному ему адресу, поскольку свято верил, что «городская» родня живет, как у Христа за пазухой.

Свалился Шишкиным, как снег на голову, устрой его на работу, да пристрой его на постой. И не выгонишь на улицу – Сашке дядька, родная кровь.

Помогли, чем могли. Евдокия замолвила словечко, взяли его на фабрику трепальщиком. С перспективой, сказали, освоится – в помощники мастера переведут. С жильем было сложнее, фабричные бараки полнились семейными, для одиноких места не оставалось. В Гущино не сунешься, там машиностроительный завод пускают. И документы у Семена не так чтоб в полном порядке. Так что работа работой, а ночевал у родичей, на кухне раскладушку ставили. Продолжаться это долго не могло. Участковый уже заглядывал. Соседи хоть невредные, да и то все спрашивают, скоро ли постоялец съедет на законное место жительства.

Вот Матрена и поселила его у Смирновых, в задних комнатках, чтобы урону парадной части не нанес. Взяла дешево, двадцать рублей в месяц. Семену много не надо, на табак да на пропитание. А ей приработок.

…

Ноябрь выдался морозным, снежным. Семен Седых мерз, хотя и топил печку постоянно. Но тепло куда-то девалось постоянно, вылетало в щели, в окна, пряталось по углам. Приходилось согреваться по старинке, водочкой. Но употреблял нынче умеренно, не в пример шурину калечному.

Шуркина свекровь Матрена щи да кашу приносила, кормила, да и вообще оказалась женщиной душевной, не злыдней какой-нибудь. Рюмочку принять или почаевничать не отказывалась. Помогала по хозяйству, бельишко стирала, чинила прохудившееся. Поначалу дрова из сарая брать разрешила, после велела ель упавшую пилить. Вдвоем то с ней, то с Шуркой с помощью двуручной пилы елку осилили, кругляшки Семен в сарай перетаскал и теперь рубил постепенно, носил домой полешки, чтобы подсыхали, чтобы было с чем зиму перезимовать. Дрова быстро уходили, а зима-то была почитай впереди. Семен ходил по участку, ветки, сучки подбирал, в сарай складывал.

После Введенья снег все падал и падал, закутывал землю толстым одеялом, так что уже не до хвороста стало. Пришлось валенки с галошами покупать, да тропинки с крыльцом каждый день чистить. А то в сугробах застрянешь, как медведь шатучий.

На Николу Зимнего вернулся не поздно, с утренней смены, дома была Матрена. Позвала на парадную сторону, куда он без спросу не ходил, не смел. Там натоплено было, на столе – тарелка с пирогом, штоф с наливкой.

– Сегодня хозяин покойный именинник, – сказала родственница. – Помянем давай. Неплохой был человек.

Выпили пару рюмочек, остатки она в шкафчик убрала, пирог с капустой велела доедать.

– Тут оставайся, чтоб тепло зря не пропадало, – сказала напоследок. – А спать пойдешь, в постели согреешься. Дверь в перегородке не закрывай.

Телогрейку надела, шерстяным платком замоталась. Взяла суму дерматиновую с раздутыми боками и ушла через переднее крыльцо.

Еще светло было. От нечего делать Семен пошел по комнатам бродить.

– Матрена говорила, что хозяин одинокий был, сыновья в Москве, – удивлялся Семен, – куда ж ему такой домина? Понятно, если бы барин, так баре-то все сгинули давно.

– Ну, еще жилплощадь дают, если ты государственный человек. Так вроде этот из простых, на почте служил, – размышлял он далее.

Представление его было такое: имущество дают, как по справедливости положено. Обычному человеку ничего не положено, заслуженному – что выслужил. Чем выслужил свое богатство покойный владелец, он понять не мог, хоть и старался.

– И земля зря под лесом пропадает, – с горечью думал Семен Седых. – Почему только государство не вмешивается? Если бы всю такую бесхозную землю засеять, глядишь и зажила бы страна…

В блужданиях и поисках ответов туда заглянул и сюда. Обнаружил, что шкафы пустые почти, только книги нетронуты да пыльные бумажки везде стопками сложены. Книга – это знание, а знание – сила, Семен понимал. Кто книги читал, мог далеко пойти. А вот бумажки эти – куда столько, зачем? Тетрадки, журналы, газеты, альбомы какие-то, блокноты, письма старые, карточки. Заглянул в альбомчики. Там зачем-то открытки вставлены, марки почтовые.

«Здравствуй, дорогой папа! Давно я не получал твоих писем, – развернул он пожелтевший листок. – Я, как уже писал, на новом месте, на Севере. Здесь шумновато, но не слишком «жарко».

– Фронтовое, – понял Семен, бережно сложил листок и убрал его на место. Рядом лежали различные документы – о рождении, бракосочетании, смерти.

– Что же сыновья бумаги важные не взяли? Видно, сами важные стали, – подумалось неожиданно складно.

Поворошил еще журналы, газеты.

– Вот растопка-то! – осенило его.

Стал он с этого дня бумажным старьем спасительницу-печурку подкармливать. Она благодарна была, быстро разгоралась.

Весной Семен съехал к одинокой женщине Лизавете в засыпную хатку на другом конце поселка. Дом сберег, как договаривались, да и «хлама» в нем изрядно поубавилось.

Дом в Сокольниках стоял меж улицами Охотничьей и Егерской, названными в честь еще царских лесных забав. Отчего-то на новый лад их не переиначили, да и в целом в окрестностях витал патриархальный дух. Строеньица тут были допотопные, невысокие, проезды узкие, дворы, наоборот, просторные и зеленые, в соседнем даже располагался заросший пруд с утками и серединным островком.

Построен был дом когда-то на три семьи, нынче же служил пристанищем не менее чем десятку их, и это не считая одиноких граждан. На первом, каменном этаже располагалась коммуналка барская, спокойная и тонная, с вечерними чаепитиями на кухне (буфеты красного дерева, фарфор, хрустальные розетки для варений, серебряные ложечки с монограммами). На втором, деревянном копошилась пролетарская – буйная, нетрезвая, с шумным весельем и стихийными скандалами, переходящими в мордобой; границ она не признавала и зачастую выплескивалась наружу из распахнутой днем и ночью дощатой двери.