Чтение онлайн

Ее соседка по лестничной площадке, наоборот, была обита войлоком и дерматином, оборудована надежным английским замком и электрическим звонком.

…

Смирновы сидели за круглым столом на толстых львиных ногах, что располагался меж двумя окнами сокольнической квартиры. Отмечали прибавление семейства.

Окна были двойные, надежные. На зиму их проложили ватой, заклеили бумагой, отчего в стенах из толстых бревен было жарко, даже душновато. На кухне кочегарила духовка: Надежда Васильевна пекла пирожки. Первоклассница Галочка возилась с куклой на горбатом диване с подлокотниками

– Может, форточку открыть? – спросил Николай.

– Не стоит, ребенка застудишь, – отвечала Женя.

В темной комнатке на супружеской постели спал младший Смирнов – новорожденный младенец Савелий. Галочка все ходила смотреть на братика. Тот был крошечный, лысенький, курносый. В кружевном чепчике он напоминал ее немецкого целлулоидного пупса-голыша, одетого, как настоящий ребенок, с помощью маминой портнихи.

– Надо Мезню навестить, – сказал Владимир, – с Николашей съездим на неделе. Женя, не возражаешь?

Женечка помотала головой – не возражаю, мол. При Владимире она старалась отмалчиваться, боясь попасться ему на язык.

– А почему ты не спрашиваешь, есть ли у меня возражения? – вмешалась Лидуся, исключительно из желания воду замутить,

– Женечка кормящая мать, а ты женщина самостоятельная, надо будет, избу потушишь, коня на скаку подкуешь, – отвечал муж.

«Пожалуй, пора еще родить, – подумала Лидия. – Хорошая причина, чтобы с тобой стали считаться».

Но осуществила она этот план гораздо позже. Евгения опередила ее, родив следом за сыном дочь.

Имена у детей ее были необыкновенные. Мальчика нарекли в честь прадеда Савелия, а сестру собирались назвать как бабушку по отцу, Милица. Но воспротивилась вторая бабушка, Надежда Васильевна.

– Будут ребенка дразнить, Милицией обзывать, – пригрозила она бездумным родителям, и те от своей идеи отказались.

Назвали не модно, не Леной, Светой или Людмилой, как мечталось бабушке, но и без особых изысков. Так матери захотелось, чтобы новорожденная, совершенная, как фарфоровая куколка, носила символическое имя Любовь.

Крепкая и энергичная женщина была Матрена Ивановна, жить бы ей да жить, до ста лет. Все бегала, крутилась, везде успевала. Хозяйство вела, внука нянчила, сына-инвалида обихаживала. Но подвел неожиданно организм.

Видно, крестная ноша не по силам оказалась.

Получила апоплексический удар. Сперва вроде отлежалась, начала говорить почти внятно, по дому чуток передвигаться. А тут второй подоспел, и она онемела, обездвижила. Врачи сказали, функции не восстановятся, и сдали родные в лице невестки Шурки Матрену в неврологический интернат.

Никто ее не навещал, кормили плохо, санитарки за больными не особо приглядывали. Только перед проверками начинали подмывать, менять вонючие клеенки, простыни стлать. А комиссии редко наезжали, к сожалению.

Матрена терпеливо лежала, тихонько двигала – рукой, ногой. Молитвы припоминала, детство деревенское. Виделось ей всегда лето, косогор цветущий и мягкая белая пыль дороги, по которой она идет босиком. Постепенно стала садиться, на горшок ходить. Пыталась есть сама, хоть и половину мимо онемевшего рта проливала, а санитарка на то бранилась непотребственно.

Тут Шурка ее навестила, первый раз за несколько месяцев. Привезла гостинец пустяковый, посидела у постели, посмотрела пристально. Матрена показала. что узнала, помычала, порадовалась.

Шурка слюну ей на щеке вытерла и говорит неодобрительно:

– Эк вас, мама, перекосило, будто все время ухмыляетесь.

И добавила:

– Если домой собираетесь, то напрасно. Ухаживать некому. Я работаю, а Михаил инвалид. Сашка маленький, рук не хватает. Так что будете тут жить, больше вам нигде места нету.

Матрена так и обмерла, сжалась вся. А Шурка встала и пошла себе с независимым выражением спины, как давно наловчилась. Дескать, можете говорить, что угодно, а будет все равно – по-моему.

…

Матрена после того все думала, как ей быть. В интернате оставаться она не могла, надо было ей на белую дорогу попасть. Когда начала передвигаться понемногу с палочкой, то и ушла вечером, в чем была, в халате, телогрейке, и валенках, завязанная крест-накрест старым шерстяным платком. Топили плохо, из окон дуло, и вся ее одежда была на ней.

Через кухню и черный ход словно ноги сами повели. Пролезла сквозь дыру в заборе позади помойных баков и оказалась в лесу. Хорошо, оттепель была, снег до земли стаял. Да и лес не лес оказался, полоса придорожная.

Стоит на проезжей части, обеими руками за палку держится.

– Вот и дорога, – думает, – только темная она какая-то.

Тут фары издалека, несется грузовик, чуть не сбил, еле остановиться успел. Шофер, парень в солдатской форме, перепугался чуть ли не до смерти.

– Мать, – говорит, – ты откуда здесь? Заблудилась, что ли?

Посадил в кабину, налил чаю из термоса, а ее трясет, чай горячий разливается.

Он подумал, что от холода.

– Ты, – спрашивает, – куда идешь? В какую тебе сторону?

Матрена стала думать, как ее деревня называется, а сообразить не может. Потом вспомнила.

– Мез-ня, – ответила разборчиво, хоть и с трудом.

– Да это недалеко, – обрадовался парень, – отвезу по назначению.

Приехали в Мезню. Пробирались медленно по заметенным темным улицам. Матрена и не узнала поначалу, где она. Вдруг знакомое увидела.

– Здесь, – показала рукой.

Шофер машину остановил, выгрузил ее и уехал. Матрена открыла вертушку на калитке и пошла по подтаявшей тропинке.

Дверь была заперта. Она посидела на широких ступеньках, отдышалась. Думала поспать прямо на крылечке, но какое-то нетерпение толкнуло пошарить за косяком – вот он, ключ. Вошла, затворила дверь за собой. Темно, холодно. Тихо. Не воет никто, не кричит, не плачет и не стонет, не мычит, не ругается. Замучили ее голоса. И вонь бесконечная. А здесь земляной сыростью приятно пахнет, трухой деревянной подгнившей.