Чтение онлайн

Коробку он стал запирать на ключ в шкаф, там же складывал дневничок и тетрадь для записи расходов, а то еще прочитает то, что не следует:

М.И. таскала полотенца вафельные.

Лазила по книжному шкафу, ничего не взяла.

Матрене Ив. на хозяйство дал 100, она не отчиталась.

Принесла – на 75, самое большое.

Конечно, такая жизнь угнетала, но что поделаешь! Придется терпеть да следить за всем, иначе разнесет подлая баба дом по досочкам.

…

Минули один за другим два Спаса, Успенье прошло.

Зелень от холода и дождей этим долго держалась, но начали сквозить уже кроны, у березок заблестели в зеленых косах золотые прядки. Рябинки покраснели, зацвели георгины да астры. Под дремучей елкой выросло два боровика, пни покрылись опятами, пахло мхом, листьями и немного гнилью, но дни стояли безветренные, солнечные, словно прощальный подарок после тягомотного лета. Детишки в школу пошли, каждое утро проходили мимо забора, и их звонкие голоса скрашивали одиночество утра. Валя Морковкина, соседкина дочка, взяла привычку забегать после уроков, проведывать. Спрашивала – надо ли помочь, дедушка Николай, дров наколоть, воды натаскать? Вы только скажите, а мы с пионерами нашего звена мигом все сделаем.

Хозяйство рук требовало, но Николай Савельевич отнекивался, стеснялся. Не такой уж он бесполезный, чтобы ребятишек на себя работать заставлять. Сам справится как-нибудь.

Пошел в сарай лучинку на растопку нащепать, топор поднял – а замахнуться не вышло, в грудь вступило. Потихонечку-полегонечку положил инструмент на полку, да пошел домой, опустив голову. Куда ни кинь – всюду клин, называется.

Придется теперь о малейшей малости по знакомым взывать или сыновей просить, а тяготить посторонних, и тем более близких, своими заботами – ох, как не хочется!

Матрена притерпелась, что дома у нее два младенца, и стала Мишкой командовать, даже и прикрикивать порой. Он же стрезву женщин своих побаивался – обе крепкие, в теле, а сам он, наоборот, усох и сморщился. Возьмет такая баба за шкирку, тряхнет, из него и дух вон!

Денег на выпивку Шурка ему не давала, сколько он ни клянчил. Приспособился – собирал пустые бутылки, к компаниям прибивался. Порой побирался понемногу, подавали копейки, но, бывало, хорошо одетый гражданин отстегивал крупную купюру. Совесть велела, видно, поддержать инвалида-фронтовика. Чекушки водочки и пары кружек пива ему хватало, больше не надо было: обмельчал, ослаб. Выпил, маленько покуражился, да на боковую.

Мамаша приноровилась его купать в корыте, чтоб дух навозный отшибить и постель не перестилать каждый раз. Он ей спуску не давал. То ведро с водой перевернет, то мыло запулит под кровать или шкаф, а то и чайник с кипятком ей на ноги опрокинет. Вроде случайно.

В ответ на чайник она выдала затрещину, тут он испугался, что зашибет ненароком. И чего драться, ладно бы ошпарилась, так нет, рядом кипяток выплеснулся. После того случая присмирел, шкодничал с разбором, по мелочи.

Каждым утром, оставаясь один, комнату, как мог, обшаривал. Но бабы научились ценное прятать, а деньги вообще дома не держали, то ли с собой уносили, то ли на сберкнижку складывали. Так что живи, Мишка без копеечки за душой, хоть ты и кровь за них проливал.

И барыге гущинскому отнести нечего. Если только платье новое Шуркино в цветочек? Нельзя, побьют и дома запрут.

А вот сверточек в носовом платочке, в дальнем углу за тряпками схороненный…

Дрожащими от нетерпения руками Мишка скреб по полке, ругаясь во весь голос и сваливая содержимое на пол, нюхом-жилочками чуял, что в узелке что-то стоящее припрятано. Эх, был бы он человек, а не полчеловека, давно бы порядок навел. Наконец, умудрился подбить снизу полку, она перевернулась, сверточек вылетел и раскрылся. Выпали сережки, а в них камушки темно-красные сверкают! Наступил и на Мишкиной улице праздник.

– Надо сматываться, неровен час, заявится мамаша, – лихорадочно билось в жалкой его голове, когда он спешно выкатывался из дому, – а барыге серьги меньше чем за сто рублей не отдам. Они, небось, дороже стоят, да недосуг выяснять!

…

Матрена едва вошла, сразу поняла, что случилась неприятность. Гардероб открыт, полка белье на полу валяются. Не впервой, конечно, но обидно до слез. И как же ирод дотянулся-то?

Узелок с сережками поискала, но скорее для порядка. Привычно собирала с полу раскиданное, вытряхивала, складывала, убирала, думала думы нелегкие.

– Ничего, Матренушка,– говорила себе, – не привыкать. Утерлась и дальше пошла.

Дальше пошла она на кухню, где стояли сумки с продуктами. Начала кульки да свертки разбирать, что дома оставить, что барину отнести. Хотя без толку ему носить, почти не ест ничего, так, портит только приготовленное. Полкотлетки съест, две ложки супа, пирожок надкусит. Компот вовсе не пьет и кашу не ест. То, что оставалось на барских тарелках, Матрена не доедала, в кастрюлю складывала и носила уличкомше. Та свиней держала, объедки им в самый раз приходились. Прошли времена, когда люди чужие помои собирали. Как карточки отменили, так и цены упали, и продовольствие появилось. Что в Мезне не найдешь, в Гущино точно купишь. А Москва-столица – чего только в магазинах нету! Только успевай кошелек открывать. Так что от Матрены не убудет, а Жанна, глядишь, в ответ ей тоже доброе сделает.

Сегодня щи с добрым куском говяжьей грудинки она дома варила, хотя, по-хорошему, надо бы керосин поберечь. Ну да ладно, зато кастрюли не таскать туда-сюда, а керосину себе в бидончик после отольет. Невелика задача. Налила в судок порцию щей, положила жаренной на сале картошки с грибами в банку, прихватила перья зеленого лука.

– Кушай, Савельич, на здоровье!

Остальное домашние доедят, хватает нахлебников.

Прошла на соседский участок не кругом через улицу, а сквозь маленькую дверку в общем их заборе, что ей Савельичевы сыновья устроили. Калиточка, спрятанная за сараюшкой, запиралась на щеколду с Николая Савельевича стороны. Запор был скорее для порядка приделана, да чтобы ветер калитку не распахивал, потому что дотянуться до него отовсюду было легко и просто.

Натоптанная тропинка вела Матрену мимо яблонь и ягодных кустов, и она привычно про себя досадовала на упавшие яблоки и засохшие черносмородиновые гроздья.

– Соберу сегодня на зиму в чай заваривать, – решила она, – падалицу почищу и повешу на нитке. Будем печку топить, она и высохнет. Антоновка пусть до морозов повисит, только слаще станет.

Дверь на террасу оказалась заперта. Стало быть, барин изволит где-то шляться, и ежели повезет, до его прихода она все дела успеет переделать. А то зыркает на нее из-под очков своих, словно на врага народа. И следит за каждым шагом.

– Нет, меня ты просто на «авось» не возьмешь, – думала Матрена, нашаривая ключ за отставшим дверным косяком.

Ключа не было.

Она поставила сумку на ступеньки, чтобы ловчей было искать в кривой неглубокой щели, но и снова ничего не нашла. Это раздражило ее до крайности.

– Да что такое творится, люди добрые! – Возопила она, вызывая то ли к окрестностям, то ли сразу к небесам. – Где это видано – дверь затворить и уйти! А я стой здесь, как сирота казанская?

Молчание небес и окрестностей было ей единственным ответом.