Чтение онлайн

…В жизни мой батюшка был образцом ответственности и порядочности. Не знаю ни одного случая, чтобы он нарушил данное им слово. Не помню, чтобы он обманул кого-то из семьи – супругу ли, детей ли. Никогда я не видел его пьяным или в гневе. Не ругался он и бранными словами. Я помню его неизменно строгим, затянутым в черный фрак или сюртук. Часто он уезжал за границу – то в Париж, то в Мадрид, то в Филадельфию, откуда неизменно привозил нам всем богатые подарки.

Наши семейные обеды проходили чинно, по-купечески. Никто из домашних не имел права притронуться к еде без его разрешения.

Он всегда читал перед обедом молитву: «Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеше им пищу во благовремении: отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животно благоволенья»…

И только после его слова «Аминь!» мы все осеняли себя крестом и принимались за еду.

Как-то раз после обеда, еще будучи маленьким, я сидел у него на коленях и играл цепочкой от его часов. Петр Арсеньевич смотрел на меня влюбленными глазами.

И тогда, собравшись с духом, я спросил:

– Батюшка, а чего ты такой хороший?

– Как понять?

– Ну, все говорят: «Вот, Петр Арсеньевич, он такой хороший!»

– А кто говорит-то?

– Да все! И матушка, и рабочие, и дед Ломакин…

– Сам не знаю. Каждый, наверное, по своей причине хвалит. Ломакин – за одно, рабочие – за другое. Матушка меня любит, наверное. А за что хвалят, говоришь?

– Ну, там, по-разному. Что не ругаешься ни с кем, не кричишь, как другие взрослые. Нас с мамой любишь.

– А чего ж мне вас не любить? Меня все любят, и я всех люблю.

– Даже страшного деда любишь?

– Какого страшного деда?

– Ну, твоего, деда Арсения?

– А, батюшку моего-то? Люблю, конечно!

– А чего ж его любить, раз он такой страшный?

– Да в чем страшный хоть?

Объяснить это батюшке я тогда не сумел.

Мой дед Арсений Алексеевич умер в нашем доме на Пятницкой. Я, тогда двухлетний, его помнил смутно – высокий старик с окладистой пушисто-белой бородой как-то меня пугал своим сердитым видом.

Однажды утром меня разбудила моя гувернантка и повела в его комнату, куда я всегда боялся даже заглянуть, чтобы не столкнуться с тяжелым взглядом деда.

В комнате было темно, зеркало было завешано черной тряпкой и трещали свечи. У кровати стоял толстый священник. «Поцелуй дедушку!» – сказал он мне и подвел к его кровати.

Дед спал, но дыхания его я не уловил. Меня подняли под руки и поднесли к нему. Глаза его были закрыты, и мне показалось, что вот сейчас он их откроет и накричит на меня страшным голосом.

Это настолько меня испугало, что я разревелся и был выставлен за дверь.

– Дедушка твой не страшный был, а справедливый, – говорил мне Петр Арсеньевич. – Много работал в жизни.

– А теперь он отдыхает?

– Теперь – отдыхает, Царство ему небесное!

– А это где Царство? На небе?

– На небе, сынок, на небе…

– А где лучше: на земле или на небе?

– Ну, на земле тоже хорошо, если на Родине.

– А где твоя Родина? В этом доме? Или в другом?

– Моя Родина отсюда далеко.

– Где – что далеко? Как Сокольники, где наша подмосковная? Или как Кунцево?

– Ярославская губерния моя Родина.

– А что такое Ярославская губерния, батюшка? Это как Москва? Или как что?

А Ярославская губерния, пояснял мне мой батюшка, это «как все» – и как Москва, и как все остальное. Свое сердце он оставил там.

Глава 3

Пятницкая улица – ягодный рай

Пятницкая улица, на которой стоял наш дом, была одной из старейших в Москве. Она получила свое название в честь церкви Святой Параскевы Пятницы36, которую тут возвели еще в XVII веке.

Саму церковь назвали в честь родившейся в пятницу христианки Параскевы, жившей в Римской империи. Император Диоклетиан, известный своими гонениями на христиан, предал ее суду за веру. Но вершивший суд правитель предоставил ей выбор: если Параскева отречется от Христа, он готов на ней жениться. Однако Параскева предпочла плаху.

Церковь Параскевы Пятницы перестраивали не раз, делая ее все краше и выше. Храм украшал Замоскворечье со времен Ивана Грозного.

Улицу нашу проложили в XII—XIII веках через местность, покрытую густым лесом. Эта улица-просека стала началом торгового тракта из Москвы на юг – в Рязань и другие города Древней Руси, получив название «Большая дорога».

Пятницкую обживали люди разного сословия, перекраивая улицу и дома всяк на свой лад.

Ее поминал Михаил Лермонтов, видел Лев Толстой, описывал Александр Островский. В 60-х годах прошлого века Замоскворечье было похоже на губернский или хороший уездный город. В нем было мало жизни и движения.

Тремя десятилетиями спустя его облик изменился до неузнаваемости. Меньше стало провинциальных двориков. Сады вырубались, а садовые домики уступали место либо богатым особнякам, либо многоэтажным доходным домам.

И самодуры-купцы пьес Островского в пору моей юности почти совсем исчезли: свои картузы37 и старомодные цилиндры они сменяли на котелки, а долгополый сюртук – на смокинг и визитку.

Вместо сапог бутылками тут теперь носили дорогие американские штиблеты.

Вместо окладистых бород появились бритые лица либо по-европейски подстриженные бороды. Далее знаменитые купеческие выезды с пузатым кучером и жеребцами хвост трубой вытеснялись авто.

Между прочим, именно мой батюшка, Петр Арсеньевич Смирнов, стал владельцем одного из первых авто, появившихся в Москве в конце 90-х.

Это было замечательное авто марки «Бэнц-моторс» с мягкими рессорами и удобными сиденьями. С ним было поначалу много хлопот. Не привыкшие к подобному транспорту лошади испуганно шарахались в сторону.

Впрочем, шарахались и люди, видя этот безлошадный экипаж.

На Пятницкой стояли дворы торговых людей, лавки, харчевни, кузницы. Здесь жили те, кто обслуживал царский двор: садовники, огородники, монетчики, толмачи (переводчики с иностранных языков) и другой служилый люд.

Когда Петр I перенес столицу в Петербург, пребывание в Замоскворечье царской обслуги сделалось бессмысленным. Освободившиеся дворы заняли в основном купцы из Китай-города и других торговых слобод.

До войны 1812 года мост через водоотводный канал Москва-реки выглядел совсем не так, чем тогда, когда родился я. Массивные сводчатые перекрытия делали его похожим на небольшой надводный тоннель.

Это уже позже мост стал чугунным.

Планировалось, что водоотводный канал защитит местных жителей от наводнения. Но он не всегда помогал: я, например, помню, как в апреле 1908 года вода дошла до окон первого этажа нашего дома. Нам-то еще повезло, а некоторым жителям Замоскворечья на Пасху пришлось разговляться на… крышах своих домов. Есть даже фотографии, запечатлевшие потоп того года. Лошади тащат возы буквально по брюхо в воде!