Чтение онлайн

Присмотренное место для обороны было и впрямь подходящее: высоченный склон, поросший редкими соснами, нависал, как утес над дорогой, властвуя чуть ли не над всей местностью. По крайней мере, отсюда в бинокль я видел реку, плутающую между заросшими ракитником берегами по широкому лугу, и две небольших усадьбы - одну по левую сторону от себя, а вторую напротив, сожженную ещё при поляках. Но как бы ни хорошо здесь было встретить врага, долго удерживать позицию столь скромными силами мы были не в состоянии. Со стороны города доносилась беспрерывная стрельба, и любоё затишье воспринималось как нечто нехорошее: стреляют - значит живы. Пока там идёт бой, здесь есть время подготовиться к обороне. И всяческие мысли о главных и второстепенных направлениях стоит засунуть куда подальше. Это к тому, что зная, как будут развиваться события, сразу не поймёшь, какой пост ответственный, а на каком и покемарить не грех. На войне всегда лучше перебдеть, это не просто аксиома, так на душе спокойнее. Поэтому бегал я со всеми как заведённый и лопату не просто так в руках держал, орал, где надо и пистолет доставал, угрожая усомнившимся, было и ещё кое-что, но до шомполов не дошло. Не прошло и часа, как наш небольшой отряд с отловленными на дороге "отступающими туда, где не стреляют" и, соответственно, привлечёнными на земляные работы отрыли траншеи и кое-как замаскировали технику. Танки, к сожалению, оставались самым уязвимым звеном обороны. С таким трудом поднявшись на холм, они, повёрнутые бортами к линии фронта (так как в сцепке), становились прекрасной неподвижной мишенью, несмотря на бревенчато-земляной вал, и стены мешков с песком и ящиков из-под бутылок. Как бы не сделал хорошо, всё равно в глаза бросались недочёты и наконец, настаёт такой момент, когда любое исправление или улучшение становится только хуже первоначального. За работой между тем, мы и не услышали, как стало заметно тише. Непрекращающийся в небе гул моторов исчез из общего жгута шумов, и как-то спине стало легче, словно давящий сверху груз переложили на чужие плечи. Но помощь была кратковременна.

Боевые действия, если посмотреть со стороны, имеют начало и конец. И как только в очередной раз на город совершила налёт авиация противника, движение по дороге словно прорвало. По шоссе на Пинск стали отходить наши войска. В основном организованно, без паники, но с такими обречёнными лицами, что слезу выбивало. Колонны двигались одним потоком, практически лишённые всякой техники, редко разбавленные гужевыми повозками с огромным количеством раненых. Литвиненко по моему приказу выбежал с Ваней на дорогу, воткнул палку с насаженным на гвоздь чистой стороной плакатом, где было написано крупными печатными буквами: "НЕИСПРАВНЫЕ ГРАНАТЫ СЮДА"; и подсунул под объявление ящик. Синяков же демонстративно держал в руках пачки с папиросами, не скупясь, угощая проходивших бойцов. Буквально за несколько минут ящик был наполнен. Никто из командиров не останавливал красноармейцев, освобождавших подсумки. Те, кто отходил к Пинску, будут иметь пару дней передышки и возможность пополнить боекомплект, а нам никто больше ничего не подвезёт и не передаст. И если не лукавить с совестью, то танкистов с приданым пополнением из пяти человек уже давно вычеркнули из всех списков. Им даже время не обозначили, как долго занимать позицию, что означало - стоять насмерть. Понимали ли это те, кто отдавал гранаты заслону? Скорее всего, даже не задумывались, освобождаясь от лишней тяжести под благовидным предлогом, а те, кто догадывался, делали вид, что так и должно быть. Вскоре прошли последние, а за ними отправились и наши землекопы. Ушли не все. Из двух десятков трое изъявили желание поквитаться с врагом, но как потом выяснилось, остались они совершенно по другой причине. Запомнив, где мы установили МОФы (мино-огнефугасы), предатели решили не просто сдаться в плен, а так сказать, прийти к врагу не с пустыми руками. Но одно дело знать место, и совсем другое иметь представление о принципе подрыва. Однако, обо всём по порядку. Разобравшись со всей фортификацией и выставив часового, а время шло к вечеру, я с лейтенантами расположился у грузовика, возле которого хозяйственный шофёр медицинского автобуса наладил примус и заварил пару литров крепкого чая. В ход пошла захваченная на хуторе у вдовы колбаса и свежеиспеченный каравай. Бойцы довольствовались консервами и флягой водки. Кто-то обитал возле танков, а кто-то столпился вокруг Синякова, где под гармонь распевали похабные частушки, но были и те, кто после ужина уснули при первой возможности. Похоже, что и немцы устали наступать, закрепляясь в городе, ни один фашист не объявился на дороге.

Стоявший на часах красноармеец Закуан Валеев, призванный по Ворошиловскому призыву осенью тридцать девятого из Башкирии не обладая какими-либо выдающимися габаритами, представлял собой образцового военнослужащего, на которого в трудную минуту всегда можно положиться. Как говаривал ему назначивший в караул сержант: "Только ты сумеешь, остальные задохлики". Но помимо природной выносливости, он был наверно, самый экипированный из всей пятёрки, прибывшей на подмогу танкистам. С таким объёмом обмундирования, солдата можно застать лишь нарисованным на стенде, красующемся обычно на плацу части, да и то, не всегда. Была при нём и шинель, свёрнутая в скатку, и каска на голове с резинкой, из-под которой торчали веточки, и подсумки с патронами на кожаном, а не брезентовом ремне, и даже противогаз с лопаткой. Всё это добро свалилось на него сегодня днём. Сто раз пожалел башкир о жадности, но терпеливо нёс свою поклажу. Склад, который он охранял, подлежал уничтожению и бойцам дали пять минут прибарахлиться, после чего четверых самых упакованных отдали в распоряжение сержанта, а остальные поспешили на восток. Пока несли патроны, обливаясь потом, его однополчане побросали многое, а Валеев не смог, хотя и было нестерпимо тяжело. Вбитая с босоного детства бережливость к вещам, когда приходилось донашивать одежду старших, а тем более к военной амуниции, почитавшейся в роду потомственных тархан как нечто святое, не позволила ему расстаться с имуществом, пусть и полученным таким необычным способом. Сейчас же, он нисколько не сомневался в правильности своего поступка, ощущая на спине приятную тяжесть вещевого мешка, где помимо нужных вещей, теперь постукивали пару банок консервов. А это не хухры-мухры, тушёнка - не поддающаяся девальвации валюта. Перед караулом, выданную ему пайку он предусмотрительно спрятал в сидор, решив обменять на крохотный складной ножик у обжоры Извекова. Подумаешь, без обеда остался, и не такое приходилось пережить. Однако чувство голода давало знать и, несмотря на то, что он твёрдо решил терпеть до ужина, рука, словно сама по себе залезала в карман. Присланные посылкой в прошлую субботу, обжаренные в бараньем жиру кусочки теста вращались во рту, напоминая дом. За этим процессом его посещали не совсем обычные мысли. Наверно, он один из немногих хотел войны. Кто-то из его прапрадедов лично знал легендарного Салавата и даже какое-то время командовал у него отрядом из тысячи сабель. Это карьерное достижение предка не давало Валееву покоя. Он мечтал стать командиром, но сейчас, сын бескрайних степей и Уральских гор Закуан, клевал носом, обнявши единственного из своих подчинённых, сделанного из стали и дерева с примкнутым штыком. Изредка бросая взгляд раскосых глаз на дорогу, и совершенно не смотря себе за спину. Что там может случиться? Позади свои. Вперед надо смотреть, где враг. Этим и воспользовались дезертиры. Притворившись спящими, пока на них перестали обращать внимание, они тихой сапой обошли Валеева со спины и спустились по склону, оставляя дорогу по правую руку. Вот тут-то их и встретила растяжка. Будучи уверенными, что поставленное минное заграждение сработает исключительно от взрывной машинки, установленной в отдельном окопе у сосны, беглецы не смотрели под ноги. Фугас, вот он, в десяти метрах под кустом, чего уж опасаться коли провод, заранее перерезан? Да и что может случиться на таком расстоянии? А МОФ страшен тем, что зарытые в землю бутылки образуют сплошную стену огня на десяти-двадцати квадратных метрах. Столбы пламени на этом пяточке создают температуру в тысячу градусов, и всё живое превращается в угли, но и это не всё. В стороны летят огненные брызги, прилипая к любому препятствию на своём пути, и получается, что еще, как минимум с десяток шагов находиться от зоны поражения совсем не желательно. Сработавшая граната инициировала подрыв основного заряда. Грохот, слившийся с ревущем воем огненного дождя заставил Закуана вжаться в окоп. И лишь нечеловеческий вопль принудил его высунулся, посмотреть, что же произошло? Слева от него, не более чем в ста шагах, образовалось озеро огня, на краю которого чернел скелет, по другому назвать нельзя, некогда вполне себе пушистой ели. Возле неё по земле каталось тело, иногда подскакивающее, и воющее от боли.

Когда выжившего из сбежавшей троицы, закутанного в пожертвованную башкиром шинель перенесли к траншее, говорить он уже не мог. Огонь прожёг мясо на лице до костей, глазницы пусты, и последние минуты его жизни были сплошным мучением. Но кое-что при нём сохранилось. Петренко стал извлекать документы с жетоном, и обратили внимание на торчащий из складок обмоток листок. Вынул, и чуть не плюнули на труп. На немецкой листовке, одной из обильно разбросанных сегодня над Кобриным, карандашом была вычерчена дорога, высотка и чёрные точки заложенных фугасов. Сомнительно, чтобы рядовой красноармеец имел представления о топографии, указывая чёрточками холм, а не впадину и направление сторон света. Такому в начальной школе не учат и, судя по всему, перед нами лежал не простой дезертир, - матёрый враг, даже своей смертью паскудной, умудрившийся нанести вред. После этого случая, возникшие дружеские отношения между моими бронебойщиками, танкистами и приданым подкреплением как бы охладели. Ведь совсем недавно плечом к плечу, из одного котелка…, и кто бы мог подумать? Тут в бой вскорости вступать придётся, как же быть? Назад за спину оглядываться, не подведёт ли товарищ? И в этом нервозном недоверии, Закуан развязал вещевой мешок, достал гость баурсака, предложив остальным: "Кушайте, мама готовила, очень вкусно". Этот резкий переход от смерти к жизни вновь сплотил красноармейцев. Да, бывает хреново, особенно когда предательство налицо, но не стоит замыкаться на всём плохом, хорошее тоже иногда присутствует, зачастую там, где его и не ожидаешь. И сменивший Валеева на посту Извеков нисколько не жалел, что расстался со складным ножичком из несессера.

К девятнадцати часам на дороге появились немцы. Остановившись чуть больше чем в полутора километрах от нашей позиции, они обустроились на развалинах усадьбы, где может быть, и не было надёжной крыши над головой, зато был относительно чистый воздух. Кобрин заволокло дымом. Он простирался с севера, со стороны аэродрома; чадили склады ГСМ и центр, догорали вагоны в отстойниках вокзала. В общем, там, где усиленно бомбили, стало нечем дышать. Думаю, в самом городе, сейчас никого и не было. Вермахт основные силы направил на Барановичи, а те, кому положено зачищать взятый город подойдут завтра. Ведь не обязательно захватить каждый дом, достаточно удерживать основные узлы: вокзал, телеграф, мосты; то, что как правило, находится на главных развязках. И эта группа на двух бронемашинах с мотоциклами, скорее всего, прислана для контроля над чем-то, иначе техники бы не было. Я стал перед дилеммой. С одной стороны из нашего оружия мы могли обстрелять немцев; едва ли успешно, но бросив на весы боя плотность огня, какого-нибудь результата достигли бы непременно. Расстояние таково, что прицельно вести стрельбу можно было только из пушки танка. Осколочно-фугасных снарядов там всего десяток, а эффект от них при таком калибре, мягко говоря, небольшой. Из ружей, где лишь одно имеет оптику, можно попасть с натяжкой, но и остальные четыре, худо-бедно по зданию не промажут, рассуждения-то о плотности огня идёт. Тем не менее, при некотором везении, и массовом применении ПТР, минут за двадцать-тридцать, по моим подсчётам, прижали бы фашистов к ногтю. Их там человек двадцать пять, тяжёлого вооружения не видно, а пара мелких миномётов не в счёт, не достанут. С другой же стороны, после этого боя боеприпасов у нас оставалось бы совсем мало, позиция раскрыта, и основного нашего противника - танков, не уничтожено ни одного. Так стоит ли овчинка выделки? Стоит, только не такой грубой, как думалось. Тут дублёная кожа не пойдёт, нужен сафьян или замша. Нельзя фашисту передых давать, особенно этим, самым-самым, ветеранам двух войн. Не стерпят они безнаказанного обстрела, захотят наказать, а значит, есть шанс, что выдвинут свои броневики или ещё того лучше, запросят поддержку в виде лёгкого танка. На это и расчёт, так как вечером ни один самолёт с места не сдвинется, а гаубицы в совершенно другом месте. То есть бояться нам некого, ну, если только крупный миномёт подкатят, но это скорее самолёт прилетит. Обсудив свои мысли с лейтенантами, мы заняли позиции.

– Литвиненко, - подозвал я младшего сержанта, - твой выход.

Боец примостил ружьё, долго целился и произвёл выстрел. Куда легла пуля, никто не понял, хотя как минимум Ваня смотрел в стереотрубу, я в бинокль, а танкисты через прицел пушки.

– Выше возьми.

– Я и взял выше, перелёт, наверно, - ответил Литвиненко.

– Пристреливайся, но гадёнышей всполоши.

Следующие выстрелы пришлись по стенам усадьбы и дали первые плоды. Седьмым или восьмым, бронебойщик умудрился влепить пулю точно в голову, высматривающего в бинокль (откуда же прилетают маленькие снаряды?) немца. Выстрел стал настолько удачным, что все, кто имел возможность наблюдать за стрельбой, выразили восхищение. Противник взмахнул ногами, как от сокрушительного удара боксёра-тяжеловеса, когда поверженный перелетает через канаты. Никакой голливудщины, хотя попади этот кадр в хронику, можно было рассчитывать на премию. С точки зрения физики, всё объяснялось просто - немец сидел на мотоциклетном сидении, поэтому и совершил кульбит. Ещё обойму потратил Литвиненко, издеваясь над ищущими укрытие фашистами, и у кого-то не выдержали нервы, а может, действительно что-то разглядели в трёх соснах, растущих в метрах восьмистах от нас, ближе к каналу. Именно по ним был открыт ураганный огонь. Туда же двинулся броневик, пока второй, прикрытый строениями, поддерживал атаку. Пулемётный огонь обстучал все шишки на соснах, а немцы не унимались, взрыхляя землю под деревьями. Настала очередь разозлить их окончательно.

– Бронебойщики, слушай мою команду! По бронемашине, прицельно, огонь!

Бойцы только и ждали команду. Лязгнули затворы, и холм окутался лёгким дымком. Всё же расстояние для ружей оказалось великовато. Одно-два попадания, надо полагать, и было, но серьёзного вреда броневику они не принесли. Дав задний ход, "Хорьх" стал отходить к руинам усадьбы, и, видимо уяснив, с какой стороны велась стрельба, повернув на высотку свою мелкую башенку, коротко огрызнулся.

– Отставить огонь!

"Вот скотство, - выругался про себя, - уж двести двадцать первый, где брони-то совсем ничего, как консервную банку должны были вскрыть".

– Литвиненко, ладно остальные, опыта маловато, но ты-то, ас! Для тебя танк подбить, как два пальца…, а броневик с первого выстрела остановить должен был.

– Да целился я. Он виляет как сука перед случкой.

– А ты по наитию, представь, что ты его как будто верёвочкой зацепил. Давай! Бах!

Младший сержант нажал на спусковой крючок, блеснув, гильза брызнула вверх, отлетая в сторону, выпуская из себя пороховой дымок, который не успел выдохнуться. Отражая крохотный зайчик, она остывала, но никто не обратил внимания на эту обыденность, потому что после выстрела броневик остановился в пятидесяти метрах от сарая, на окраине усадьбы, как раз возле стога с сеном. Скорее всего сам, но уж очень вовремя. Произошло это так неожиданно, что и сам стрелок не поверил своим глазам.

– Попал! Попал, бля. Товарищ командир, в окошко смотровое целился. Как вы и говорили, за поводок схватил, ветер почуял, пулю, словно рукой вёл. Ну, сучье племя, хрен вы теперь куда денетесь!

Слухи и легенды на пустом месте не рождаются. Знает история случаи и про сбитое с головы стрелой яблоко, и про надписи пулями на стене, и многое другое. Изначально всегда есть очевидец событий, а уж потом, оно обрастает отсебятиной, гиперболу в пересказах принимают за безусловный факт и вот, младший сержант Литвиненко, может с полторы тысячи метров не только фашисту пулю в кочерыжку всадить, а ещё и броневик подбить. Пусть так, сейчас каждый чудесный случай надо преподносить таким образом, будто Красной армии и впрямь кто-то свыше помогает. Потому что в горести отступлений, простому солдату надеяться стало не на кого. Любую силу, готовую помочь тебе надо как минимум не отталкивать. Поэтому внимательно посмотрев на Литвиненко, я вдруг указал пальцем на звездочку его пилотки, полыхнувшую рубиновым цветом.

– Удачу не спугни, видишь, звезда у тебя на голове сияет. Неспроста это, - переведя указательный палец на небо, - пометили тебя там…

Кто-то из находившихся рядом, после моих слов тоже обратил внимание на блеск звёздочки. Как говорит наука психология, если кто-то заметил что-то и сказал об этом, то другой, с большой долей вероятности подтвердит, дабы не выглядеть белой вороной. И если боец не разглядел, случайного "зайчика" от гильзы, то сомневаться в сказанном командиром не стал, а соглашаясь, кивнул. В сознании же остальных красной нитью ляжет уверенность в том, что если и дрогнет рука, то там (хоть большевики и отрицают, но мы-то знаем), где положено, подправят. И если не ему, то Литвиненко уж точно. О том, насколько поднимается боевой дух в подразделении, где присутствует вот такой "герой", лучше всего говорят древние легенды. Тем временем в развалинах усадьбы наметилось какое-то движение. Я было обрадовался - к атаке готовятся, но ошибся. От крайнего сарая, в сторону города отъехал мотоциклист, а спустя несколько минут на дороге появилась повозка с термосами. То есть, ни о каких ответных действиях немцы и не помышляли. Скоро начнёт темнеть, и все мои минные заграждения с утра потеряют половину значимости, так как ждать рассвета на этом холме смысла нет, обойдут с флангов и не спросят, как звали. Мне бы радоваться такому исходу событий, потому как спустя полчаса от усадьбы в небо взметнулись чёрные хвосты дыма фугасных турбореактивных снарядов. Взрывы сотрясли землю. Первый лёг с недолётом, второй ухнул уже на краю холма, а остальные два угодили прямо на позиции. Окоп, где разместилось подкрепление с сержантом, превратился в огромную воронку, слева от бруствера артиллеристов зияла ещё одна, и выставленное для стрельбы противотанковое ружьё теперь валялось метрах в десяти от него, превратившись в букву "Г", а из укрытия засыпанного землёй торчала нога бойца. Живых там не осталось ни одного человека. Взрывная волна схлопнула ямку в земле, так же легко, как это делают дети, играя в ладошки. Танкистам тоже досталось, но броня защитила от осколков, а песок из мешков, проникший во все щели, не более чем неприятность, по сравнению со смертью. Я, Литвиненко и Синяков уцелели по счастливой случайности - спустились к подножью за боеприпасами, где среди берёзок стоял грузовик с охранявшим его шофёром. В секунды наш и без того малый отряд лишился семерых, а потом немцы пошли в атаку. Маневрируя метрах в пятистах от высотки, пулемёты броневиков, длинными очередями прочесали казавшиеся им подозрительные места, после чего скупо постреливали, пока штурмовые группы обходили высотку с флангов. Подобравшись на расстояние последнего стремительного броска, по свистку, гранатометчики фашистов побежали в горку, готовя "колотушки" и, потонули в огненном валу. Сработали минные заграждения с бутылками. Противник атаковал правильно, как и предписывала военная наука, однако не учёл нашего коварства. Огонь ещё бушевал на подступах, как танкисты точными выстрелами заставили замереть броневики, остальное довершили уже мы, ружейно-пулемётным огнём. Там, где мы поднимались на холм, через минное заграждение прорвались лишь четверо. Озлобленные лица из-под касок, тесаки на винтовках, немцы рвались отомстить за смерть своих товарищей, а мы за своих. Хоть бой вышел и скоротечный, но слишком уж жёстко у нас получилось. Ваня сходу выпалил весь рожок и всё по ногам. Фашистов словно скосило серпом. Не кричат только мёртвые, а живые орут ещё как, и получивший ранение солдат больше всего думает о себе, стараясь остановить кровь, или хотя бы позвать санитара. Вид беспомощного противника, готового ещё секунду назад разорвать тебя - ужасен своей неестественностью, и пока не случилось чего-либо плохого, я добил немцев, так как бойцы хоть и обстрелянные, но планка сострадания у них ещё не опущена под сапоги. Два десятка гитлеровцев остались на поле, только Петренко этого показалось мало. По усадьбе ухнула пушка. Раз, другой, пока не вспыхнул стог сена, и от него не метнулись в сторону канала обезумевшие лошади. Окончательно разрушенные постройки потихоньку занимались огнём. Казалось, и гореть уже нечему, тем не менее, сероватый дым стал набирать силу, и к пожарам кобринских предместий добавился ещё один.

На закате, похоронив убитых, Литвиненко с Синяковым пробежались до сожжённой усадьбы, на обратном пути осмотрев подбитые броневики. Сняли с них что смогли и заминировали, как я учил - бутылкой с гранатой. Вынесли они и не совсем привычный для себя трофей - фашистское знамя. Не воинский штандарт, за который немцы дрались не хуже русских, а бутафорский флаг, со свастикой в белом кругу. Хоть и с тяжёлыми для нас потерями закончился этот бой, но этот трофей символизировал победу, несмотря на то, что высотку надо было оставлять. Свой резерв везения мы исчерпали, и как ни тоскливо было на душе, в быстром темпе за час до полуночи оказались у хутора возле Перковичей. Три десятка километров дались тяжело. В Камене, Городце, Антополе, Вульке - везде, несмотря на ночь, на дорогу выходили люди. Не думаю, что сельчане поджидали немцев, никто из них не кричал вслед проклятия или радостно ухмылялся. Мы уходили, а они оставались один на один с жесточайшим на свете врагом.