Чтение онлайн

– Вроде да.

Погрузив в полуторку ящик, после устных инструкций и краткого рапорта, составленного Вознесенским, младший лейтенант умчался в сторону Радваничей, да и я стал собираться. Всё, что можно было сделать - сделано, в дальнейшем, я становился больше обузой, чем нужным элементом в механизме танкового подразделения. Подобно вышедшему из реки медведю, стряхивающим с себя воду, батальон начал освобождаться от примкнувших к нему во время марша беженцев. Прибывшие из Пинска грузовики со снарядами, обратно повезли людей. Наконец тронулась последняя машина, куда поместились женщины с детьми, и началось какое-то бурное движение. Это касалось и разрозненных стрелковых, а так же артиллерийских частей. У них были свои места дислокации, по плану развёртывания. При всей правильности этого мероприятия (хороший или плохой был план, сложно судить), к завершению развёртывания войск, командование четвёртой армии имело чёткий фронт. Требовалось только отладить взаимодействие, которого, к сожалению, по многим причинам, одна из которых отсутствия связи - не было. В итоге получилось, что самый сильный в мире русский солдат, не знал, куда эту силу правильно применить. Вскоре суета стала ослабевать, зато в воздухе сильно стало ощущаться напряжение, будто скоро должно что-то произойти. И в ожидании этого, с шоссе, в сторону поляны свернула "эмка". Из НП дивизии привезли приказы, а вместе с ними известия о потерях. Но самым трагичным стало то, что из Южного городка эвакуировали не все семьи. Никто не ожидал, что мы сдадим свою территорию врагу. Многие так и остались прятаться по подвалам с начала артобстрела. И новость, что вроде бы, санаторий, где чудесным стечением обстоятельств отдыхали жёны четвёртого батальона, пуст, аж ветер гуляет, не прибавил хорошего настроения. Ведь многие друг друга знали. Вознесенский с какой-то надеждой посмотрел в мою сторону, ожидая толи знака, толи просто слова, подтверждающего о спасении его семьи, и я не сдержался, кивнул головой, подняв большой палец вверх, и отошёл в сторону грузовика, давая понять, что надо переговорить.

– Капитан, как ты смотришь на то, чтобы помочь нашим выбраться из городка этой ночью?

– Шутишь? Мы сегодня же выбьем эту сволочь, только перья полетят.

– Не до шуток, Вячеслав Иванович.

– Ты мне не веришь?

– Верю, только когда за городок бой начнётся, шансов выжить у них не прибавится. Воздух!
– закричал сержант, маскирующий броневик у дороги.

Над поляной раздался рёв пикирующих бомбардировщиков. Земля вздрогнула, и за взрывами бомб уже ничего нельзя было услышать. Вознесенский что-то кричал, махая рукой, призывая прятаться под деревьями, и сам, в конце концов, следуя моему примеру, вжался в траву, прикрывая руками голову. Стоявший на самом виду, шагах в сорока от нас химический танк утонул в клочьях подброшенной вверх земли и когда они пробарабанили по кузову стоящей за нами машины, да и нам досталось, Т-26 лежал кверху гусеницами, перевёрнутый как спичечный коробок. Всё длилось секунды, несколько "юнкерсов" прицельно отбомбилось и улетели, а мне показалось, что время намеренно остановилось, давая прочувствовать всю полноту ужаса. Чтобы понять, какие ощущения получает оказавшийся под бомбёжкой человек, помимо страха за свою жизнь, а он присутствует, как бы ты не старался запрятать его куда подальше, - можно хлопнуть себя ладонями по ушам и сразу же упасть на пол, плашмя, словно на батут. Одновременный звон в голове и боль во всём теле, это и будет лишь малая часть того, что достаётся при близком разрыве бомбы. Едва опасность миновала, как мимо поверженного танка в сторону броневика, где местность стала, словно перепахана, побежали два санитара. Вокруг бронемашины зияли воронки, но она как стояла на своём месте, так и продолжала. Взрывная волна лишь уничтожила получасовой труд по маскировке, слизав пласты дёрна, да осколки добавили несколько дыр в слабой броне. Случись налёт немного раньше, батальон так бы легко не отделался. Отряхивая с себя землю вперемешку с травой, Вознесенский поднялся на ноги.

– Твою мать!
– выругался он, - где же прикрытие с воздуха? Где эта хвалёная сто четырнадцатая? Соколы бздливые! Командирам рот доложить о потерях!

Обошлось, вот только надолго ли будет такое везение? Понимал это и комбат. Раз противник с такой точностью вышел на место дислокации батальона, значит, немцам было известно о его расположении и оставаться здесь, только на руку врагу. Но и покинуть этот участок у дороги Вознесенский не имел права. Куда ни кинь - всюду клин. Грозные на земле, с воздуха танкисты оказались беззащитны. Зенитных пулемётов, вроде как положенных на Т-26, как назло не было. В первом и втором батальоне на некоторых танках стояли, а в четвёртый не дошли. Смастерить же какой-нибудь примитив из ДТ требовалось время, да и где их взять, если только не с перевёрнутой машины. Обдумать выход из создавшегося положения капитан не успел. Едва командиры рот рапортовали, как у меня за спиной загудел зуммер рации. Вознесенский под моим присмотром нахлобучил наушники, нервно сжимая в руке "эспандер" переговорного устройства. Стояние закончилось. Отправленный с рацией Володя, отыскал Кононова на въезде в деревню Ракитница, организовавшего оборону у моста через Мухавец. Одну атаку они отбили, но если противник подтянет танки, то заслон с единственной сорокапятимиллиметровой пушкой сомнут. Следующий же по дороге мост через Осиповку придётся взрывать, иначе дорога на Кобрин станет открыта, так как пара километров для танка пустяк. Получив приказ, Вознесенский отправил на помощь третью роту, в состав которой входила самая никчёмная техника. Два Т-38, три Т-37А и один БА-10, с пушкой, в качестве усиления. Для маневрирования и поддержки пехоты они подходили полностью, однако ломать линию обороны противника "водоплавающими" танками, всё равно, что заранее списать их, посему, строго предупредил танкистов, без нужды на рожон не лезть. Живучесть в бою у этих танкеток была, мягко говоря, самая минимальная, но капитан свято верил, что экипажи уцелеют, а технику, если подобьют, когда-нибудь починят, после того как высокое командование во всём разберётся и наконец-то отдаст приказ наступать.

Идею вылазки в Южный городок Вячеслав Иванович не поддержал. Да и мало кто на его месте поступил бы иначе. Слишком иррационально всё выглядело. Посему, сменив костюм на просторный пятнистый комбинезон, я вырулил из-под деревьев и, не дожидаясь, пока танкетки закончат приготовления, рванул к Кононову. Проскочив предместья Жабинки, и выехав на Варшавское шоссе, мне пришлось задержаться на мосту. Всю ширину, от перил до перил заняли беженцы. Люди шли нескончаемой толпой. Кто на телеге, придерживая и без того понуро шагающую лошадь, кто катя рядом с собой велосипед с навешенными на него узлами, иные сами запряжённые в двухколёсные тележки, а кто-то и вовсе без всего таща на себе детей. Я всё время удивлялся, как умудрялись регулировщики обеспечивать двухстороннее движение в таких местах и наконец, увидел. Стоящий на другом конце моста караульный в белой милицейской форме, выбрав момент, когда лошадь с телегой была в паре метров от начала моста, схватил её под уздцы, заворачивая вбок, и выстрелил в воздух. Тут же по его команде, отсекая толпу, за ним выстроились ещё трое, выставив перед собой винтовки со штыками наперевес. Люди на секунду отпрянули и, не успев по инерции продавить хлипкий заслон, попятились вправо, по движению телеги освобождая шаг за шагом, участок дороги, куда с небольшим интервалом постреливал милиционер. Не направь он движение немного в сторону, задние непременно бы потеснили толпу вперёд, прямо на штыки. Оставшиеся на мосту прибавили ходу и буквально через минуту, непрерывно сигналя, я смог тронуться дальше. Документы у меня не проверяли, каждая лишняя секунда была на счету и, по мнению караульных, если на восток убегали, то на запад ехали воевать. Где-то метров через двести, возле вытянувшейся параллельно дороги берёзовой рощи показался хвост людской очереди, и разбитая колонна из обгоревших грузовиков. Техника была буквально разбросана по обочинам, как вывалившаяся из мешка картошка: поближе - гуще, подальше - реже; словно машины старались покинуть пыльную ленту шоссе и найти укрытие в тени деревьев, да не успели. Особенно обидно было смотреть на брошенные тягачи. Их было всего два, и они замерли, один наскочил на другого, дымя жидкой струйкой дыма. Рядом со съехавшей в кювет полуторкой стоял красноармеец с сигнальными флажками и танкист в характерном шлеме, сдвинутым на затылок. А недалеко, шагах в десяти за ними, находилось до полувзвода бойцов во главе с командиром, отводящих в сторону появлявшихся в толпе беженцев красноармейцев. Их набралось с полсотни, без оружия, кто в форме, кто уже успевший частично переодеться, заменив пилотку картузом, а гимнастёрку на рубаху или пиджак. Попадались и полураздетые. Некоторые из них, безусловно, являлись дезертирами, они даже держались обособленно, но большинство старалось быть поближе к бойцам с винтовками, тем самым показывая, что здесь и без оружия они оказались, волей случая. Что-то в фигуре командира показалось знакомым и, когда мне приказали остановиться, я узнал в нём воентехника первого ранга Жукова. Выскочив из машины, я сразу же направился к нему.

– Николай Игнатович, какими судьбами?

– Товарищ инженер?
– удивлённо произнёс Жуков, - вот уж не гадал вас увидеть снова. Это я должен спросить, какими судьбами? Навели вы у нас со своими рациями шороха, да пропали. Во что это вы вырядились, как пограничник какой-то?

– А вы думаете, что в брюках на подтяжках и с галстуком в красный горох я выглядел бы естественнее? Но вы почти угадали. Я направляюсь в 132-й отдельный конвойный батальон. Вот предписание.

– Думаю, сейчас это будет затруднительно. Город занят противником, товарищ военинженер второго ранга, - прочтя документ, где было указано моё звание, ответил Жуков.

– Прискорбно, кстати, а вы чем здесь занимаетесь?

– Сводную роту к четырнадцати часам должен сформировать. Признаюсь, думал, машина оружие привезла. У нас же склад вооружения с первых минут разнесло. Люди с одним сапогом попадаются, да вы сами видите. Простите, может и не ко времени вопрос, но вы не знаете, как там женщины наши? Вы же были в курсе событий.

– Ольга с детьми на семичасовом поезде уехала в Минск. А по поводу оружия, могу подсобить. У меня в прицепе крупнокалиберный пулемёт и противотанковые ружья, только боеприпасами не очень богат. Для пробных стрельб готовили, а тут…

– Хоть одна хорошая новость, - вздохнул Жуков.
– Вы говорите противотанковые? Это наподобие польских ружей Марошека?

– Где-то так. Но есть Николай Игнатович одно условие, я должен присутствовать на боевых испытаниях.

– Вижу. Тут написано про присутствие представителя завода и предоставления личного состава. Только у меня здесь нет артиллеристов, 6-я стрелковая дивизия в основном. Вчерашние призывники, им бы из винтовки стрелять научиться, хотя… Фарбер, - окликнул коренастого старшину Жуков, - веди ко мне последних пятерых, которые без документов. Тут некоторые лётчиками себя называют, думают, в тыл сейчас направят, могу и этих отдать.

Пятёрка красноармейцев, приведённых старшиной, действительно была артиллеристами. Технические характеристики семидесяти шести миллиметровой пушки образца двадцать седьмого года выдали назубок, как отче наш. Они же указали ещё на пятерых, к их ремеслу отношения не имеющих, но надёжных и где-то спустя полчаса, весь десяток имел представление, как снаряжать ружьё, как из него целится и какая после выстрела отдача в плечо. Но последнее не сильно расстроила бронебойщиков. Наглядный результат после стрельбы по сгоревшему тягачу внушал не только уважение к оружию, а ещё придавал толику уверенности. Ведь обладая ружьём, способным поражать самую грозную силу противника - танки, кажется, что враг не так и силён. В итоге у нас с Жуковым произошёл плодотворный обмен. Я оставлял в его распоряжении крупнокалиберный пулемёт ДШК на колёсном станке с десятью лентами, а он мне бойцов для боевых испытаний. Разместив личный состав в кузове, по указке старшины, я свернул через двести метров от разбитой полуторки влево, и уже по грунтовке направился в Ракитницы, к Кононову.

Солнце пробилось сквозь чадящую дымовую завесу, когда смолкли последние выстрелы. Над деревьями, у самых верхушек крон, вдруг образовался разрыв, и яркий луч медленно пополз по искореженным силуэтам вражеских машин, отбрасывая мрачную тень от поверженных монстров. Кругом посветлело, подсолнухи, росшие вопреки всему, не иначе, как от случайной семечки, согнули свои шеи, уставившись в землю, будто ждали, что солнце вот-вот доберётся до них. Очищенная синева неба торжествовала, но спустя минуту, ухнули прикреплённые по бокам танка канистры, и вновь всё заволокло дымом. Красноармейцы этот луч видели считанные минуты, словно из-под полы, но он как символ надежды успел зацепиться за их души. Смогли, прямо как в фильме, без единой потери и лишнего выстрела раздавили врага. А всё началось с того, что к окопам у моста прискакал местный егерь из Бульково, спихнул наземь лежащего поперёк седла связанного человека, и затребовал самого главного командира. Когда же его попросили пояснить, в каком месте он встретился с диверсантами, Кузьмич некоторое время смотрел на карту просто так, ничего не видя. Да, красиво всё прорисовано, Мухавец, так особенно, повторял все данные природой изгибы. Потом егерь начал различать на карте знакомые названия деревень, подписанные каллиграфическим почерком, и тогда произошло нечто неожиданное - топографические обозначения вдруг ожили перед глазами, и он стал с любопытством высматривать нужные дороги, речушки, овраги, всё больше увлекаясь этим. Двухсотметровка как бы перенесла его в Бульково, и Кузьмич будто заново с неподдельным интересом узнавал родные места.

– Здесь это место, - ткнув пальцем, сказал он, - Рыта впадает в Мухавец, а тута есть брод. Два дня назад возле него пару поляк ходили, палками дно прощупывали. Вот и смекнул я, что неспроста всё это, а сегодня, смотрю, возле брода снова кто-то появился, да не просто так, а на драндулете. На таком же ко мне райкомовские охотиться приезжали. Только у них коляска как ящик, угловатая, а у этих - зализанная. Гутарят вроде по-нашему, а как сундучок достали, проволоку натянули, стали шпрехать на германской мове. С чего бы, а? Ну, думаю, шпиёны-контрабандисты - надо брать, а у меня всего один патрон. Вышел я к ним и говорю, мол, руки в гору, падлы! Один что-то вякать стал, а второй, смотрю, рожа уголовная в карман лезет. Значит, команду не исполнил, я и саданул дробью. Того, что за револьвером полез, насмерть, упокой Господь его душу, а второй ещё жив. Дробина черепушку не пробъёт.

Экспресс допрос очнувшегося шпиона дал любопытную информацию, внёсшую исправления в систему обороны дороги на Кобрин. Используя новые данные, Кононов распорядился организовать засаду. Выходило, что противник собирался обойти Варшавское шоссе с фланга, в месте, где согласно карте брода быть не должно, создавая угрозу не просто выйти в тыл, а практически окружить две роты двадцать второго мотострелкового полка, державшего оборону у моста. Исполнять этот приказ вызвался я, мотивируя наличием у меня не только противотанковых ружей и десяти человек, выделенных Жуковым, но и автотранспортом, способного этих людей доставить в самый короткий срок. Предложение моё полковник выслушал, но доверять, хоть и зарекомендовавшему себя с хорошей стороны, малознакомому человеку не стал. Тем более, согласно предписанию, военинженер подчинялся непосредственно генералу армии Павлову, а подобных людей с такими документами и непонятными полномочиями всегда старались избегать. По-хорошему, полковник хотел меня отправить куда-нибудь на НП и забыть обо всём. Слишком ответственное задание выходило, но опять-таки, моё присутствие не играло никакой роли значимой роли (ПТР не воспринимались как серьёзное оружие с подачи Кулика), и Кононов утвердил отряд бронебойщиков в составе взвода под командованием старшего лейтенанта Огородникова. Часть погрузилась в полуторку, прибывшую от Вознесенского, остальные ко мне, а кто не влез - пошли своим ходом.