Чтение онлайн

— Да.

— И бабушки с дедушками?

— Да, они тоже.

— … и отец тебе точно родной?

— Вне всяких сомнений. Однако, кажется, я выразилась не совсем точно. Физически я сейчас действительно большей частью вампир, тут не поспорить. Но через полгода надеюсь окончательно стать человеком.

Шаррэль долго пристально смотрит, а потом с прерывистым вздохом признаётся:

— У меня голова просто взрывается…

— Ты ведь в первую очередь хотел знать, насколько я взрослая. Так вот, теперь — знаешь.

Мужчина нервно смеётся, измеряя тренировочный зал широкими шагами.

— Этого мало! — восклицает, безжалостно ероша свою многострадальную шевелюру. — Я хочу знать о тебе всё!

Поняв, как неоднозначно это прозвучало, он останавливается и подкупающе улыбается, пытаясь сгладить своё заявление.

Однако мне что-то не весело. За последние три с половиной года, Шаррэль — единственный, кого я по-настоящему могу назвать своим близким другом. После Тимура мне не хотелось никого к себе подпускать, а этот обаятельный демон просто просочился в мою жизнь, не спрашивая на то разрешения. Мы видимся каждый день, разговариваем, смеёмся, делимся личным, и теперь я настолько привыкла, что с трудом могу представить, как вновь останусь одна. Конечно, рядом будет Май, будут её друзья, но это совершенно другое. Они — дети. С ними я ощущаю себя неправильной, лишней. А Шаррэль всегда меня понимает.

От мысли, что однажды и он исчезнет, становится очень тоскливо.

Может, это произойдёт, когда я перестану быть загадкой и надоем. Может, когда его работа в школе будет закончена. Хоть за последние две недели и не случилось ни одного нападения, они с директором не ослабляют бдительности, и рано или поздно найдут того, кто во всём виноват. После этого у него больше не будет необходимости жить здесь и притворяться учителем.

Но это — нормально, верно? Все дороги когда-нибудь разделяются. Будут другие люди, другие улыбки, и сейчас, пока мы ещё вместе, нужно просто радоваться каждому дню.

Заметив, что Шаррэль перестал метаться, смотрю на него — и вдруг ловлю неожиданно задумчивый взгляд.

— Что такое? — спрашиваю, насторожившись.

— Да вот, пытаюсь решить, как к тебе относиться.

Оказывается, задыхаться от жажды — ещё не самое мерзкое чувство. Вполне может быть хуже.

— Не веришь, да?

— Отчего же? Верю, — тяжело вздыхает он, одним коротеньким словом перечеркнув захлестнувшие меня страхи. — Хоть и не понимаю, как ты так извернулась.

— Правда веришь?

Наверное, у меня такой потеряно-пришибленный вид, что он тихо смеётся:

— Да верю, верю! Чего только не бывает на свете…

— В чём же тогда дело?

Шаррэль непонятно улыбается — криво, нервно и как-то потеряно.

— Ты, оказывается, действительно совершеннолетняя, но внешне… Это сбивает с толка.

Пока говорит, его взгляд на миг становится таким откровенно жаждущим, что впору не видеть.

Прячусь за опущенными ресницами.

Инкуб… Знаю, их мораль — иная, и Шаррэля нельзя читать, как других мужчин, но его поведение до сих пор время от времени выбивает меня из колеи. Тяжело по-настоящему привыкнуть, что все эти подкупающе-ласковые прикосновения и манящие взгляды, на самом деле ничего особенного не значат.

— Так почему… — нарушаю я наше затянувшееся молчание. Голос отчего-то звучит хрипло, и приходится повторить: — … почему ты живёшь здесь?

— Тира! — страдальчески восклицает Шаррэль. — Упрямое маленькое чудовище!

И тут же, противореча сам себе, смеётся, устало растирая лицо ладонью.

— Да скажу я, скажу… Вообще-то, я живу здесь, в Синнитре, только четыре года. С тех пор, как дома начались неприятности с княжеским семейством.

— Четыре года? Это же очень долго!.. Ты не собираешься возвращаться?

— Честно говоря, я не особо скучаю. Разве что по семье.

— Но почему? Тебе всё-таки не нравятся демоны?

— Там мой цвет волос привлекает слишком много внимания. Нежеланного и совершенно ненужного. Здесь же я чувствую себя нормальным.

А там, значит, ненормальным? Просто из-за внешности или дело ещё и в менталитете?

— Ну а ты? Ты здесь давно?

— В других странах я никогда не была.

— И у тебя правда нет никого близкого?

— Есть мама, но она очень далеко. Мы давно не общались.

— А тот юноша на твоих рисунках?

— Его зовут Тимур, — улыбаюсь, называя любимое имя.

Шаррэль медлит, ища что-то в моих глазах, и ненавязчиво предлагает:

— Расскажешь о нём?

Почему бы и нет?

— Тим — моя половинка, — просто говорю я, глядя, как по мере осознания этого факта вытягивается лицо демона. — В духовном смысле. Мы ни разу даже не целовались, но он — моя лучшая, сильная и разумная часть. Сколько себя помню, мы всегда были вместе. Вместе ходили в школу, вместе делали уроки, вместе гуляли. Он защищал меня от мальчишек, «похищал» с ненавистной физкультуры, помогал с домашней работой, угощал сладостями, учил давать отпор, поддерживал. Потом, когда не стало отца и мама начала… с ней начались трудности, я даже жила у него какое-то время. Он заботился обо мне, часто повторяя, чтобы я ничего не боялась, что девочки всегда должны улыбаться, а задача мужчин — беречь их и защищать, — даже сейчас, спустя столько лет, я повторяю эту фразу с теми самыми «Тимуровскими» интонациями, от которых в горле встаёт комок. — Наивно, да? Но у него всегда получалось… Пока три с половиной года назад Тимур не исчез. Пропал, не оставив ни следа, ни записки, и я… я до сих пор не знаю…

Я даже не знаю, жив ли он! Это мучительнее всего!

Шаррэль молча подтягивает меня к себе. Обнимает, позволяя спрятать глаза, некстати заблестевшие от невольно набежавших слёз, окутывает теплом и уверенным, успокаивающим ароматом.

Так же когда-то делал и Тим.

С тех пор как погиб папа, маму будто бы подменили. Она стала абсолютно другим человеком. Чужой. Мы больше не разговаривали о живописи, не строили планов, не обсуждали кино и книги. Вообще практически не общались. У неё просто не было на это времени, потому что мама сама «болела». В понедельник у неё мог случиться «инсульт», в пятницу — невыносимо разболеться живот, потому что там точно «что-то отказывает», а на выходных обычно развивалась мигрень. Или жуткая аллергия, отёк Квинке. Или… не помню. В один миг я стала плохой дочерью. Неблагодарной и эгоистичной, жалеющей для больной матери даже стакана воды.

Переезд был настоящим спасением.

Наверное, плохо так говорить, ведь мама не виновата, но дома было невыносимо: квартира превратилась в палату безнадёжно больного, пропахла лекарствами, злобой и отчаянием. Как бы я ей ни помогала, что бы ни делала, всё было не так, не вовремя и «на зло». Мама как будто вымещала на мне своё горе. О том, что случилось с папой, мы никогда не говорили, напрямую она меня не обвиняла, но в её взглядах всегда был безмолвный упрёк, словно я и впрямь виновата.

Это было невыносимо.

Если бы не Тимур, что всегда был рядом, помогал и пускал к себе переночевать, когда уже становилось невмоготу, не знаю, как я вообще смогла бы жить в такой обстановке.

После нашего разговора, когда мой возраст перестал быть для Шаррэля тайной, прошло ещё несколько дней. Мы больше не возвращаемся к этой теме, но я вижу, что от идеи докопаться до сути инкуб не отказался, а не расспрашивает лишь потому, что дал слово. Даже когда на лестнице кто-то разбил зелье правды, и я случайно им надышалась, он сумел справиться со своим любопытством.