Чтение онлайн

Братья в конце концов его разоблачили и хриплыми от нескончаемого насморка голосами принялись угрожать, что выдадут его, если он не вознаградит их за молчание. Поначалу Мехди страдал. Ему совсем не нравилось делить с кем-то свою тайну, и он приходил в бешенство, когда малышня начинала хихикать и отпускать вульгарные замечания по поводу актрис, которых он боготворил. Но братья очень быстро выучили наизусть диалоги, и они все втроем развлекались тем, что произносили их по ролям. В гостиной, где Фарида накрывала на стол к ужину, они внезапно начинали разыгрывать одну из своих одноактных пьес. Мехди был Хамфри Богартом или Фредом Астером. Ему всегда отводилась главная роль. Если Фарида заставала их, когда они кричали и, смеясь, перекликались по-французски, она приходила в неописуемую ярость. Она орала:

– Прекратите при мне говорить по-французски!

Они, конечно, боялись ее, но не могли удержаться от смеха.

– И не стыдно вам смеяться над своей матерью? – возмущалась она и отвешивала им пощечины.

Мехди, чтобы позлить ее, читал стихи Ронсара. Он декламировал дребезжащим голоском:

Фарида пускалась за ним вдогонку по лестнице. Звучность французского языка возмущала ее. Эти непонятные созвучия напоминали ей о ее несчастьях, ее бессилии. Они подчеркивали доминирующее положение народа, говорившего на этом языке, и ее женское невежество.

Однажды, когда Мехди больше часа сидел, запершись в ванной, Фарида словно фурия подлетела к двери и забарабанила в нее. Мехди прокричал по-французски: «Оставь меня в покое», – и рассмеялся. Фарида изо всех сил стала стучать по полусгнившим от сырости деревянным доскам. Она колотила своими увесистыми кулаками, долбила ногой, и дверь вскоре не выдержала. Мать схватила Мехди за шиворот, бросила на пол и медленно заглянула в дыру. Отпрянула, бормоча: «Ya Latif, ya Latif. Да убережет нас Всевышний от Нечистого!» Она разглядела в глазок светловолосую женщину с накрашенными губами. Блондинка сидела в темной комнате, в кресле, скрестив голые ноги. Она целилась из револьвера в какого-то мужчину в шляпе и плаще. Фарида никому в этом не призналась бы, но если бы в ванной не было сына, ее придурка сына, валявшегося на полу, она задержалась бы там еще на минутку, только чтоб узнать, что произойдет с этой женщиной. Но Фарида повернулась и отхлестала по щекам Мехди, который закрывал лицо руками. До них донеся смех, потом грянул выстрел.

Мехди было уже почти двадцать четыре года, но до сих пор он иногда пробуждался в поту, когда ему снилась мать. В его воспоминаниях это была женщина со впалыми глазами, туповато-рассеянным выражением лица и кожей цвета табачных листьев. Она выходила из себя по любому пустяку и в приступе лютого гнева била их, чтобы ничего не слышать и не страдать самой. Она била своих детей. После несчастного случая, когда она переломала кости, Фарида страдала зависимостью от морфина, но все делали вид, будто об этом не знают. По ночам она поднималась наверх и убегала по террасам, устроенным на крышах домов. Люди видели, как она перескакивает с одной плоской крыши на другую, распустив волосы и нарядившись в яркую джеллабу. На улицах, освещенных брусками из воска, которые каждая семья устанавливала у своих дверей, она сталкивалась с возвращавшимися из хаммама распаренными мужчинами в тюрбанах из полотенца. Фарида их не замечала. Она стремительно шагала вперед и судорожно вытирала ладони о джеллабу. Она ускоряла шаг, чтобы поскорее дойти до аптекаря, с ужасом ждавшего ее появления. Он даже стал закрываться пораньше в надежде, что она выберет другую лавочку, за пределами старого города. «Хоть бы она нашла другого поставщика, какого-нибудь шарлатана. Хоть бы она забыла ко мне дорогу», – молился он. Но Фарида всякий раз возвращалась к нему, потная и решительная. Она стучала в окно, хорошо зная, что аптекарь слышит ее, поскольку он жил над своей лавочкой. И она знала, что он откроет ей, потому что старик боялся скандалов, к тому же немножко жалел ее. В конце концов он спускался и поднимал решетку, ворча и клянясь, что это в последний раз. Он призывал Всевышнего и умолял ее взять себя в руки ради приличий, ради своего спасения, ради детей. Фарида его не слышала. Решетка поднималась: она была у цели. Аптекарь шел в подсобку за лавкой. Она слышала позвякивание маленьких стеклянных трубочек и испытывала облегчение. Он говорил, а она видела только его слюнявый рот, словно залитый липким потом.

Мехди был живым и любознательным ребенком, отец его обожал. Старый Мохаммед, служивший дворецким у одного богатого француза, вбил себе в голову, что сын должен пойти в европейскую школу, а потом в лицей с совместным обучением мальчиков и девочек. Он попросил помощи у своего хозяина, и тот, познакомившись с юным дарованием, согласился. Фарида постоянно упрекала мужа в том, что он толкнул сына в объятия французов:

– Из-за тебя он станет чужаком в собственном доме.

Спустя годы Мехди вынужден был признать, что она оказалась права.

Когда провозгласили независимость, Мехди исполнилось одиннадцать лет. Как и другие ученики, он был свидетелем того, как люди собираются неисчислимыми толпами, как взрывами восторга встречают возвращение короля, и испытывал гордость за свою страну и ее вновь обретенный суверенитет. Французы вызывали у него двойственное чувство. В присутствии товарищей он делал вид, будто ненавидит белых, христиан, мерзких империалистов. Он сыпал оскорблениями в их адрес и заявлял, что в действительности изучает их язык, законы и историю, чтобы по-настоящему освободиться от них. Победить противника на его собственном поле, как в прежние времена объясняли националисты. На самом деле он смотрел на французов с восхищением, смешанным с завистью, и считал, что у него только одна цель в жизни – стать таким же, как они.

Когда в конце 1950-х он поступил в коллеж, ему удалось заработать немного денег, сопровождая помешанных на экзотике туристов. Они находили забавным этого маленького араба с выпуклым лбом, в толстых очках, хорошо знавшего улицы старого города. С видом сведущего человека он предупреждал их:

– Без гида вы заблудитесь. Этот город для того так и строился. Чтобы чужаки и завоеватели оказались в западне.

Туристы шли за ним, стараясь не отставать. Они ежились при виде изможденных лиц ремесленников, их пугали крики мужчин, которые, таща за собой осла или разбитую тележку, грубо отпихивали их к стене. Они вздрагивали, столкнувшись с калекой, или карликом, или слепым в серой шерстяной джеллабе, держащим в одной руке суковатую палку, а в другой – металлическую чашку, в которой иногда позвякивала монета. Редко попадались те, кто умел молча наслаждаться живописным зрелищем бурлящей толпы и отходить в сторону, пропуская мулов, груженных тюками крашеной шерсти, розовой или индиго. Мехди бежал. Перепрыгивал через лужи и кучки навоза, ловко исчезал из поля зрения туристов и с удовольствием вдыхал запах их страха, долетавший до него. Мехди хотелось создать впечатление, что город принадлежит ему, что его знают и любят все его жители. С торговцами овощами и оливками, явно переигрывая, общался так, словно они его старые приятели. Плел небылицы и вспоминал древние легенды, не особенно заботясь об их достоверности. За свои деньги они вволю наслушаются сказок, эти туристы, которые потеют в шерстяных пальто и шагают, уставившись на свои ботинки – как бы их не испачкать.

Мехди знал географию и историю Франции лучше этих французов из Лиможа или Орлеана. Он сочинял для них невероятные истории. Поначалу фесские торговцы недружелюбно приняли этого неказистого паренька с тощими ногами, заставлявшего их разворачивать ковры и показывать кожаные пуфы. Им не нравилось, что мальчишка их перебивает и ставит под сомнение те россказни, которые они выдумывали всю жизнь и которые прежде неплохо работали. Однако выяснилось, что юный Мехди – необычайно способный продавец. Он доказал торговцам одну истину, до которой они сами не додумались: недостаточно просто расхваливать качество шерстяной ткани, мягкость кожи, изящество вышивки. Нужно рассказать историю.

– Это не простой ковер, – сообщал Мехди ошалевшим туристам, – это ковер из дворца бывшего паши, убитого в межплеменной войне.

И спустя совсем немного времени очарованные путешественники из Лиможа или Орлеана приглашали друзей на бокал вина и рассказывали историю ковра и поверженного паши.

Туристы задавали ему вопросы. Они хотели побольше узнать о нем, понять, почему он говорит без акцента – «если бы я закрыл глаза, то подумал бы, что ты француз», – и откуда знает столько чудесных историй. Мехди рассказывал, что с самого рождения жил в нищете и грязи и выставлял себя героем, то есть разворачивал перед туристами, а особенно туристками, картину, которую они ждали. Он демонстрировал им образ маленького дикаря, приобщившегося к цивилизации благодаря спасительному влиянию иностранцев. Образ одаренного ребенка, затерявшегося в лабиринте заурядности и варварства. Женщины, бросив плаксивый взгляд на мужа, наклонялись к Мехди и давали обещания. Обещали писать ему, присылать книги, иногда даже деньги, позаботиться о нем, когда он вырастет, сможет выбраться отсюда и – почему бы нет? – приехать на учебу во Францию. Они говорили ему, что бывают исключительно способные арабы, обучающиеся во французских университетах. И что он должен быть хорошим мальчиком, прилежным и целеустремленным, чтобы однажды его мечта осуществилась. Он говорил «спасибо», но вовсе не был готов им подчиниться. Притворяясь бедным и маленьким – а это, по его мнению, было примерно одно и то же, – он смотрел на них взглядом мужчины, каким ему предстояло стать, и не заблуждался относительно их ограниченности.

Иногда, несмотря на все старания, у него не получалось улыбаться и хорошо играть свою роль. Его бесил снисходительный тон туристов, и он сухо отвечал на их вопросы. Прикусив язык, он слушал их глупые комментарии, их замечания по поводу грязи, нищеты и отсталости его народа. Ему отчаянно хотелось разочаровать их или, скорее, подтвердить своей ненавистью, дикостью и невоспитанностью, что он именно таков, каким они его себе представляют. Он хотел превратить кошмар в реальность. Одной девочке с косичками, в бутылочно-зеленом шерстяном пальто, которая с отвращением рассматривала дубильные чаны кожевника, он шепнул на ухо:

– Берегись, малышка, араб может тебя съесть.

Она вскрикнула и прижалась к матери. Та изрекла:

– Это зрелище не для ребенка. Она слишком впечатлительна.

Ей даже не пришло в голову, что Мехди едва ли старше ее дочери и что он, посмеиваясь, спокойно сидит на перилах балкона прямо над чанами, загаженными голубями.

Маршал Лиоте [22] мечтал превратить восемьдесят километров побережья между Касабланкой и Рабатом во французскую Калифорнию. Он полагал, что именно благодаря океану страна наберет силу, накопит богатства, и удивлялся, отчего ее жители так долго поворачивались спиной к берегу. Маршал сделал своей столицей Рабат, отправив в прошлое чарующий Фес. А на месте маленького портового городка, каким всегда была Касабланка, задумал соорудить витрину современного Марокко. Марокко, где люди зарабатывают деньги и наслаждаются радостями жизни. Марокко, оставившего в далеком прошлом имперские города, душные тесные медины, риады с глухими стенами, за которыми большие семьи, поколение за поколением, коснели в старых обычаях. Нет, здесь, на берегу океана, он намеревался построить город победителей, первооткрывателей, деловых людей, веселых женщин и охочих до экзотики туристов. Город рабочих и миллиардеров, с широкими улицами, пальмами, ресторанами и кинотеатрами, с белоснежными зданиями в стиле ар-деко. Стараниями лучших архитекторов метрополии здесь, словно из-под земли, вырастут высотные здания с лифтами, центральным отоплением и подземными стоянками для машин. Этот омытый желтым светом город станет похож на декорацию фильма, где каждому прохожему отведена своя роль в сценарии. Пора покончить с пузатыми пашами, ленивыми султанами, женщинами, завернутыми в хайк [23] и запертыми в сырых дворцах. Покончить с межплеменными войнами, голодом в деревнях, с чрезмерным целомудрием, с отсталостью, прочно укоренившейся в горных селениях. Прибрежное шоссе станет новой границей, и все честолюбивые люди будут мечтать о завоевании этого «Запада».