Чтение онлайн

Правда, однажды скандал все же случился. Как-то раз, в субботу, хозяин кафе схватил Карима за шиворот и отхлестал его по щекам прямо посреди толпы апатичных хиппи. Социолог поднялся и стал защищать мальчика. Сказал, что не переносит жестокости и что нельзя так обращаться с подростком. Хозяин, с трудом изъясняясь по-французски, обвинил Карима в воровстве. Он видел, как мальчишка взял со стола не принадлежащий ему фотоаппарат.

– Мне не нужны проблемы. И полиция мне здесь не нужна, – повторял хозяин кафе.

Карим резко вырвался из его рук. Социолог взял мальчика за плечо:

– Ты хотел его продать? Тебе нужны деньги?

Карим поднял на него дерзко блеснувшие черные глаза:

– Нет. Я не хотел его продавать. Хочу сфотографировать девушек на пляже.

Социолог с облегчением рассмеялся. Этот мальчик оказался не вороватым босяком, а обычным похотливым подростком.

– Ну ладно, забирай. Уверен, его владелец на тебя не рассердится. Вот видишь, для этого-то и надо избавляться от всего лишнего и жить простой жизнью, без сложностей, и быть ближе к природе. Собственность – это война, понимаешь? Ступай, возвращайся домой, и пусть тебя больше не ловят на воровстве.

Селим и Карим снова вышли на улицу. На ходу Карим смотрел в глазок объектива.

– Зачем ты украл этот фотоаппарат? – спросил Селим.

– Ты тоже решил поучить меня жить? Знаю я их, этих хиппи. Хотя они грязные и выглядят как нищие, все они лицемеры и маменькины сынки. Как ты думаешь, что они делают, когда у них заканчиваются деньги? Идут на почту и заказывают звонок за счет абонента на номер своих родителей. Стоят в очереди за посылками. Открывают банку с арахисовым маслом, суют туда палец и хнычут от удовольствия. Так-то, чувак.

Селим рассказал Кариму о Нильсе, о которой так ничего и не сумел разузнать.

– Твоя подружка? Ты с ней спишь? – осведомился подросток.

– Вовсе нет. Просто я с ней сюда приехал.

– А-а. Ну и что ты тогда дергаешься?

Селим пожал плечами. Карим, как будто раскаявшись в своей грубости, спросил:

– Ты на доске рядом с почтой не смотрел? Может, она тебе записку оставила.

На одной стороне стены напротив почты хиппи приклеивали короткие объявления. Назначали свидания, искали земляков, предлагали совместно снять комнату у местных жителей. Еще здесь висели объявления о розыске, и Селим долго рассматривал фотографии улыбающихся подростков, смирных и простодушных, под которыми обезумевшие от тревоги родители указывали имена и сумму вознаграждения за информацию. Приедет ли сюда Матильда, повесит ли снимок сына среди фотографий других пропавших детей? На обрывках бумаги бесконечно повторялось одно и то же слово: Диабат.

Селим спросил:

– Что такое Диабат?

– Диабат? – рассмеялся Карим. – Это рай для хиппи, чувак. Вот что это такое.

Спустя три дня у Селима появилась возможность попасть в этот рай. Ближе к вечеру примчался запыхавшийся Карим. Он был крайне возбужден, и речь его показалась Селиму бессмысленной.

– Сегодня утром, чувак, клянусь тебе моим отцом, перед отелем «Острова» остановилась шикарная машина. И оттуда вышел этот мужик. Высокий негр с курчавыми волосами, в кожаных штанах и ковбойских сапогах. Никогда не догадаешься кто!

Селим пожал плечами:

– И кто же?

– Джими Хендрикс, чувак!

– Не знаю такого.

– Не может быть! Ну ты и деревенщина! Ты не знаешь, кто такой Джими Хендрикс? Это звезда, вот кто это. И сегодня вечером мы пойдем на праздник, о котором ты потом всю жизнь будешь вспоминать, уж поверь.

Они шли примерно час. Сначала вдоль берега, потом через лес, где росли тамариск, эвкалипты и туи. Деревья, измученные ветрами, приняли странные формы, напоминающие тощие фигурки крестьянок, взваливших на спину тяжелые вязанки хвороста. В окрестностях ходили слухи, будто в лесу полно волков и кабанов. Никто не осмеливался туда заходить, особенно ночью. Селим с приятелем перешли через Уэд-Ксоб по каменному мосту. Пастух в белой джеллабе сидел на скале и присматривал за овцами. Слева на склоне холма Селим увидел деревню Диабат. Крошечное селение, скопление побеленных известью домишек с одной, максимум двумя жилыми комнатами. Он заметил группу молодых людей, лежащих на песке, и голого ребенка, который едва научился ходить. Он плакал. Одна из молодых женщин, наверное его мать, окликнула малыша по-итальянски.

Хиппи жили в Диабате рядом с местными, вернее, вместе с ними. Снимали комнату за несколько дирхамов и делили с марокканцами их неустроенный быт. Ходили по нужде в лес, мылись в общественном фонтане или в океане. Освещали жилище свечами, а когда заболевали, жители деревни лечили их народными средствами. Местные очень их любили. Они говорили: «Они такие же бедные, как мы, а бедняки должны помогать друг другу». Как и жители деревни, хиппи терпели нашествия блох, клопов и огромных лоснящихся тараканов, которые заползают на спящего человека и откладывают мешочек с яйцами ему в ухо. Хиппи, чтобы оплатить комнату, производили обмен. Банка кокосового масла или джема обеспечивала их жильем на неделю, а то и больше.

Да, местное население смотрело на них как на странных неприкаянных людей, бедняков, приехавших из Европы и не имевших ничего за душой. Хиппи всегда были в прекрасном настроении. Они любили петь и танцевать. Заботились о животных и о детях, проявляя к ним удивительную нежность, которую жители Диабата считали трогательной и в то же время наивной. «Они сами как дети», – говорили они друг другу, когда хиппи их не слышали. Самые старые жители деревни порой проявляли к ним недоверие. Они не понимали, что происходит. Когда-то сюда пришли белые. Они пообещали, что построят для марокканцев дороги и школы, пустят поезда. Они сказали, что скоро у них тоже будут электричество, самолеты, больницы, где их будут лечить бесплатно. Но ни дорог, ни школ, ни поездов они так и не увидели. И вот белые снова вернулись. Вернулись, чтобы разделить с ними трудную, нищую жизнь. Это было очень странно. Местные дети бежали из деревни. Они уезжали в Марракеш, а то и дальше – в Агадир или Касабланку. А чужие дети приезжали сюда и уверяли, будто нет ничего лучше, ничего правильнее, чем эта скудная жизнь среди коз и тараканов.

На другой стороне дороги можно было разглядеть руины замка, заметенного песком. В восемнадцатом веке один богатый негоциант построил Дар-Султан и подарил его правителю города, и тот в обставленных по-европейски залах принимал послов и высоких сановников. Разграбленный и пострадавший от песчаных бурь замок превратился в груду развалин и напоминал теперь дворцы индийских махараджей, затерянные в джунглях. То, что осталось от глинобитных стен, смешалось с песком прибрежных дюн, не сохранились ни богато декорированные потолки, ни дворики, мощенные узорной плиткой, ни мраморные камины, ни люстры, привезенные из Италии. Селим и Карим шли на гул тамтамов и напевы гитар, доносившиеся из развалин. Там, среди обломков, веселье было в самом разгаре. На праздник собрались преимущественно окрестные хиппи. Они пили и курили у огня. Защищаясь от ветра и ночного холода, многие накинули на себя большие джутовые мешки, в которые обычно засыпали муку или сахар. В уголке торговцы дурью с маслеными губами и мутными глазками катали в ладонях шарики маджуна, чтобы его согреть. В центре толпы Селим сразу же заметил Нильсу. Она сидела на песке, ее длинные волосы разметались по голым плечам, и как только она его увидела, сразу поднялась и бросилась ему на шею.

– Мой марокканский приятель! – сказала она. – Куда ты подевался? Я за тебя беспокоилась.

Она обхватила Селима за щеки и поцеловала его. Просунула язык ему в рот. Ее язык, липкий и тяжелый, все крутился и крутился, проходясь по зубам, лаская внутреннюю поверхность щек. И Селим почувствовал, как что-то мягкое, вязкое прилипло к его нёбу и начало растворяться.

На земле пара занималась любовью, и Селим обратил внимание на руки мужчины. Большие белые руки, покрытые рыжими волосками. Пальцы бегали по бедрам женщины, словно огромные пауки. Потом исчезли. Они проникли внутрь лежавшей на песке женщины, она запрокинула голову и, подняв глаза к небу, принялась стонать. Селиму здесь нечего было делать. У него перед глазами возникло лицо Амина, и Селиму стало стыдно, мучительно стыдно, как будто его глазами на это зрелище смотрел его отец. Какая-то девушка взяла Селима за руку. Девушка со всклокоченными волосами и улыбкой, обнажавшей редкие зубы.

С пляжа пришла группа музыкантов. У них были длинные кудрявые волосы, они носили темные джеллабы и маленькие вязаные шапочки со снизками мелких ракушек, которые позвякивали, словно колокольчики. Они расселись вокруг костра. Одни зажали между ногами барабаны дарбуки и стали легонько постукивать по ним ладонями. Другие сжимали в руках металлические тарелочки, похожие на большие двойные кастаньеты, и щелкали ими, ловко орудуя пальцами. Окружившие их хиппи вопили от радости. «Это гнауа» [36] , – объяснил Карим. Но Селим его не слушал. Ему хотелось пить. Страшно хотелось пить. Он подумал о воде там, вдалеке, о шуме волн, заглушаемом ритмичными ударами. Он пошатываясь встал и ухватился за девушку, кружившуюся на месте под аккомпанемент дарбук. Один из музыкантов начал петь или, скорее, бормотать и подвывать, как будто пытался разбудить призраков, спящих в заброшенном замке.