Чтение онлайн

– Думаешь, мы сможем жить, как сейчас, когда твои дружки-коммунисты возьмут власть? Делай-ка лучше свою революцию где-нибудь подальше отсюда.

Все считали, что Ронит и Абдалла спят вместе. Ночью, когда становилось сыро и все, разделившись на маленькие группы, сбивались в кучки под одеялами, Ронит и Абдалла уединялись в уголке сада, и было слышно, как парень смеется над язвительными шутками Ронит. Он в ней души не чаял.

Ронит поставила на кухонный стол три миски. Насыпала оливки, ломтики огурца и еще теплый жареный арахис, крепко соленая кожица которого вызывала резь в желудке. На террасе парни вытаскивали банки пива из переносного холодильника, шумно втягивали выползавшую из отверстия пену, и она текла у них по подбородку.

– Ты только посмотри на этих лицемеров, – сказала Ронит Аише. – Заявляют, что поддерживают женскую эмансипацию, что они не такие, как их отцы. А я готова побиться об заклад, что как только они женятся, то сразу потребуют, чтобы их жены спрятали свои дипломы и превратились в образцовых домохозяек. – Она повернулась и крикнула занятым своими делами мужчинам: – Нам не помешала бы помощь! – Потом снова обратилась в Аише, нарезавшей тонкими ломтиками колбасу, привезенную из Эльзаса: – Ты ведь врач, так? То, что говорят о противозачаточных таблетках, – это правда?

– А что о них говорят?

– Да сама знаешь. Что от них выпадают волосы, можно заболеть раком и даже стать бесплодной.

– С научной точки зрения, это неубедительно.

– А ты их принимаешь?

– Что? Противозачаточные таблетки?

– Если ты говоришь, что от них никакого вреда, почему сама их не принимаешь?

Ронит не услышала, что ответила ей Аиша. К кухонному островку подошел Абдалла и, положив в рот кусок колбасы, накинулся на Анри:

– Скажи, а ты в курсе, что в Рабат приезжает преподавать Ролан Барт?

– Все это знают. У нас на факультете только об этом и говорят.

– Страна на пороге революции, народ живет в нищете, а месье Ролан Барт собирается оказать нам честь, поведав о Прусте и Расине! Но что нам, марокканцам, потом делать с этим самым Прустом? Мы носим вашу одежду, слушаем вашу музыку, смотрим ваши фильмы. В кафе Касабланки молодые люди за столиками читают газету «Монд» и делают ставки на лошадей, участвующих в скачках на парижском ипподроме. Когда же мы наконец поймем, что нам нужно развивать свою индивидуальность, изучать свою культуру, брать собственную судьбу в свои руки?

– А ты что предпочитаешь? – возразил Ахмед. – Только не говори мне, что ты такой же, как люди из Истикляля [26] , которые требуют, чтобы в основе системы образования была мусульманская духовная школа, чтобы проводилась тотальная арабизация, чтобы население возвращалось к традициям, представляющим собой не что иное, как фольклор для туристов?

– Не приписывай мне то, чего я не говорил. Правда состоит в том, что власть нисколько не заинтересована в образовании масс. Пока обучением в наших университетах занимаются французские специалисты, студенты будут получать колониальное и буржуазное образование, и в конце концов они будут защищать интересы правящего класса. Я не о тебе говорю, Анри. Ты совсем другой. Но признайся, что твои коллеги-специалисты приезжают сюда, потому что здесь им обеспечена неплохая кормушка, наполненная марокканскими дирхамами.

– Мне кажется, ты не совсем справедлив, – заметил хозяин дома. – Мы здесь для того, чтобы передать наши знания жителям Марокко, чтобы помочь сформировать будущую элиту, которая станет управлять этой страной.

– Элита! Вот так шутка! Эта страна ежегодно штампует миллионы неграмотных, чтобы они трудились на полях, убирали тротуары, держали в руках винтовку. На элите, как ты ее называешь, лежит большая ответственность. Мы должны идти на заводы, организовывать вечерние курсы, трудиться над повышением самосознания масс.

Ронит забралась на кухонный островок и заявила:

– Ты что, не понимаешь, что портишь праздник своими пафосными речами? Может, пойдем в клуб? Я хочу танцевать!

Они каждый вечер ходили танцевать в клуб на берегу. Иногда доезжали до набережной Ла-Корниш и отправлялись вилять бедрами в одном из клубов, где пятнадцать лет назад у входа висела табличка «Марокканцам вход воспрещен». У бортиков самого большого в мире бассейна девушки в бикини участвовали в конкурсах красоты и получали титулы «Мисс Таити» или «Мисс Акапулько». Компания Анри ходила на концерты эстрадных ансамблей, выступавших в стиле йе-йе, или знаменитых американских исполнителей. Марокканские певцы зачесывали назад курчавые волосы, густо их напомадив, и брали напрокат в лавочке в районе Маариф пиджаки с блестками. Всю ночь в клубе «Балкон», или в «Тюб», или в «Нотте» Анри с друзьями танцевали под песни Элвиса Пресли или группы The Platters и обнимали своих девушек, слушая голос Жильбера Беко. Утром, когда брезжил рассвет, они шли к ларьку, где старик жарил марокканские пончики сфенджи, обваливал их в сахаре и развешивал на веревочках. Они лакомились пончиками, облизывали пальцы, а их губы лоснились от жира.

Аиша не танцевала и тем более не курила переходившие из рук в руки косячки, от которых краснели глаза. Чаще всего она сидела в сторонке и думала о Карле Марксе. С тех пор как она приехала, он так и не появлялся. Каждый день она ждала, что он войдет в домик Анри или внезапно окажется на пляже. Порой Аише мерещилось, что она его узнала, и сердце у нее бешено колотилось, но когда выяснялось, что это не его борода, не его длинные волосы, у нее от разочарования слезы подступали к глазам. Она стала думать, что Анри с ним поссорился или что он уехал писать книгу и она его больше не увидит. Ночью, когда окно хлопало от ветра и в комнату пробирался холод, она воображала, ей чудилось, что Мехди арестован или даже погиб. За то время, что она провела в домике на берегу, ей много раз приходилось слышать истории о похищениях, заговорах и арестах. Она гадала, не ввязался ли Мехди во что-нибудь такое.

Однажды, едва они закончили обедать, Анри поднялся из-за стола и сообщил, что собирается вторую половину дня провести в Рабате: ему нужно кое-что купить и сделать несколько телефонных звонков. Все то время, что они жили в домике на Золотых песках, он безуспешно пытался провести в свой дом телефон.

– А еще я, может быть, встречусь с Мехди. С Карлом Марксом. Ты его помнишь? – спросил он Аишу. – Это я дал ему такое прозвище.

Аиша прожгла его взглядом. И едва сдержалась, чтобы не засыпать его вопросами. Где сейчас Мехди? Почему он не приезжает к ним в гости? Здоров ли он? Но она ответила только:

– Да, припоминаю.

– Он поступил на должность старшего преподавателя в университете Рабата. Я его отговаривал. В университете забастовки, это мешает работать. Со своим дипломом Мехди мог бы получить высокий пост в администрации. Но он вбил себе в голову написать фундаментальный труд о психологических последствиях экономической отсталости. Если он думает, что ему дадут за это Нобелевскую премию по экономике, то зря надеется.

В тот день Анри по дороге в столицу вспоминал, как в 1965 году, не проработав и нескольких месяцев, чуть было не уехал из Марокко. Он собрал чемодан и позвонил декану своего факультета, чтобы сообщить, что его надежды не оправдались. Он бежал от бывшей жены, от семьи, от друзей, не приносивших ни радости, ни утешения. От серой, вялой жизни без впечатлений и эмоций, которая вызывала у него ощущение, будто он катится по узкому желобу прямиком к старческому слабоумию. Но не для того он все это оставил позади, чтобы очутиться в самом центре страны, охваченной огнем и залитой кровью, страны, где его учеников могли убить у него на глазах. Сегодня он не сожалел, что изменил свое решение. Если бы он тогда отступился, если бы сел в самолет и улетел отсюда, то не встретил бы Монетт, не снял домик на пляже и у него не было бы этой жизни, которую он считал самой счастливой, самой прекрасной из всех возможных. Но именно это счастье, эта сладость бытия порой казались ему неприличными, неуместными. Он ощущал, что за этой безграничной, разлитой в воздухе радостью, за этой беспечной жизнью на прохладном берегу под жгучим солнцем таится страх и угнетение душ.

Его неотступно преследовало воспоминание о мартовских днях 1965 года, когда сотни лицеистов выплеснулись на улицы Касабланки, чтобы выразить протест против циркуляра, запрещающего учащимся старше шестнадцати лет поступать в лицей. Тогда Анри еще жил в городе, в районе Готье. Он видел, как молодые люди переходят через залитые солнцем улицы и направляются к рабочему кварталу Дерб-Султан. Парни несли девушек на плечах. Они скандировали: «Хотим учиться! Хасан Второй, убирайся вон, стране не нужен твой закон! Хлеба, работы, школ!» К ним присоединились родители, безработные, бедняки из трущоб, они начали возводить баррикады и поджигать здания. На другой день Анри проходил мимо центрального комиссариата полиции и видел толпу встревоженных родителей: они умоляли сказать, известно ли что-нибудь об их пропавших детях. У крепостной стены Новой Медины военные держали на прицеле лицеистов, приказав им сцепить руки за спиной. Анри до сих пор слышал свист пуль, жужжание минометов, сирены «скорых» и особенно ясно – шум лопастей вертолета, из которого, по слухам, генерал Уфкир [27] лично стрелял по толпе. Потом еще несколько дней Анри не раз замечал следы крови на мостовых Касабланки. Он тогда подумал, что власть посылает народу предупреждение: здесь стреляют даже по детям, и приказы не обсуждаются. А 29 марта Хасан Второй сделал следующее заявление: «Для страны нет более серьезной угрозы, чем так называемые интеллектуалы. Было бы гораздо лучше, если бы вы были неграмотными». Тон был задан.