Чтение онлайн

Хозяином «Океана», самого красивого ресторана на побережье, был Зиппо, высокий бербер с серыми глазами и бычьей шеей. Своим прозвищем он был обязан зажигалке, которую постоянно вертел в руках. Он ее все время открывал, закрывал, и его руки пропитались резким запахом бензина. Эту зажигалку ему подарили в 1950 году американские солдаты с военной базы в Кенитре: «Это были потрясающие парни с такими белыми зубами, что они выглядели как ненастоящие. Я никогда не видел таких красивых, таких сильных мужчин. Да, Америка – это что-то!» Солдаты очень к нему привязались. Они давали ему слушать пластинки, которые получали спустя всего неделю после выпуска. Диски Элвиса и Билла Хейли. Едва заслышав музыку, юный Зиппо начинал вилять бедрами, и военные покатывались со смеху.

Зиппо часто говорил: «Я благодарен Богу за то, что никогда не учился». Он был убежден в том, что избыток знаний только вредит делу, и полагал, что за свои блестящие финансовые успехи должен благодарить интуицию. Необязательно просиживать штаны на университетских скамьях, чтобы понять, как раскрутить небольшой ресторан и примыкающий к нему ночной клуб. Ключевое слово: музыка. В «Океане» музыкальный автомат был включен всю ночь на максимальную громкость. Музыка заставляла молодых людей танцевать, от танцев им хотелось пить, они шли к стойке и заказывали пиво. Проще простого. Зиппо весь вечер боролся с сонным оцепенением клиентов. Он подходил к столикам, за которыми сидели компании робких прыщавых молодых людей, молча взиравших на танцевальную площадку и потягивавших из бутылок кока-колу. Он поднимал их боевой дух, советовал быть смелее, пользоваться своей молодостью и приглашать на танец девушек, тихонько хихикавших за соседним столом. Он внимательно наблюдал за входом и старался не допускать потасовок, чаще всего случавшихся ближе к полуночи. Марокканцы, утверждал он, плохо переносят алкоголь, к тому же имеют неприятную склонность приставать к хорошеньким испанкам, за что и получают от их братьев кулаком по физиономии со словами: «Хотели независимости? Ну и охотьтесь на своих землях, а наших женщин не трогайте».

Десятого июля 1969 года Анри, Монетт, Аиша и вся их компания расположились на террасе «Океана». Монетт уговорила подругу надеть облегающее фигуру платье из белого муслина. Она заявила, что нужно подчеркнуть ее стройность, и одолжила Аише комплект браслетов и кольцо, которое ей было велико, и она боялась его потерять. Она зачесала волосы назад, открыв загорелое лицо. Во время ужина Монетт напоила ее ром-колой и пообещала, что ничего плохого с ней не случится, если она немного опьянеет. Аиша уже начала чувствовать действие коктейля, щеки у нее порозовели. Они поужинали креветками пиль-пиль [28] , жареной рыбой и салатом из помидоров и сладких перцев, приправленных кумином. Музыка звучала так громко, что они почти оглохли, а потому поскорее вышли из-за столика и отправились на танцпол. Там Аиша его и увидела.

Мехди танцевал среди толпы.

Чтобы понять Мехди, нужно было увидеть, как он танцует. Его жесты, его движения были мастерскими и при этом удивительно непринужденными. Казалось, он отдается ритму музыки, позволяет ей завладеть им и управлять, словно марионеткой, которая оживает в руках хозяина. Он закрывал глаза, подтягивал руки к груди, сжимал кулаки – и мир переставал для него существовать. Потом он открывал глаза и бросал вызывающий взгляд на других танцоров. «Полюбуйтесь, вот что я умею», – как будто говорил он. Приподнимал правую ногу и начинал танцевать твист. Он уже был не в ночном клубе на побережье, а в одной из музыкальных комедий, которые он смотрел через дыру в ванной комнате. Он был в тот момент Джином Келли или Фредом Астером и мечтал о том, что сейчас Сид Чарисс раздвинет толпу и протянет ему руку. Аиша смотрела на него как завороженная. Автомат заиграл The Great Pretender [29] , и Мехди продолжил танцевать один, щелкая пальцами в ритме музыки, опустив глаза на мыски кожаных ботинок. Он был стройным и грациозным. Аиша заметила, что у него новые очки модного фасона, в толстой черепаховой оправе.

Танцпол опустел. Часть гостей собралась у телевизора. Зиппо согласился поставить его на латунную стойку при условии, что все продолжат пить и танцевать. Но клиенты не сводили глаз с экрана, на котором сначала замигало, потом исчезло изображение. Раздались нетерпеливые возгласы зрителей. Они потребовали, чтобы кого-нибудь отправили на крышу поправить антенну. Когда картинка восстановилась, кто-то из мужчин сделал музыку тише, чтобы лучше слышать голос комментатора. Теперь уже никто не наполнял стаканы, бармены повесили полотенце на руку и, открыв рот, всматривались в кадры с американскими космонавтами. Хозяин клуба уже не слушал музыку, не отбивал такт кончиком ботинка, а опустив руки, разглядывал эти изображения, которые, как он ни уговаривал себя, все же казались ему дьявольскими. Что это вообще такое – ящик, говорящий человеческим голосом и показывающий картинки? Что это за непонятные истории про людей, слетавших на Луну?

Мехди взял Аишу за руку, и они спустились на пляж. Они слышали приглушенный шум аплодисментов и мелодию французской песенки в стиле йе-йе. Аиша была немного пьяна и напоминала маленькую девочку, готовую уснуть на заднем сиденье автомобиля. Она почти не слышала, о чем рассказывал ей Мехди. Она произнесла: «Я хочу сесть» и, не успев договорить, рухнула на песок. Он опустился рядом. Хотел прикоснуться к ней, но не посмел. Он ждал знака, приглашения, а пока что зачерпнул горсть песка и высыпал его струйками между пальцев. Она повернулась и поцеловала его. Еще больше, чем раньше, она выглядела как ребенок, как невинное создание, и его удивляло, что она так горячо отвечает на его поцелуи – приоткрыв рот, обхватив его за шею. В ее жестах не было ни намека на вульгарность, и он не мог бы сказать, как говорил себе не раз, встречаясь с другими женщинами, что в ее поцелуях заметен след других поцелуев, подаренных другим мужчинам. Ее рот приоткрылся, и она позволила его языку проникнуть в него. Откинулась назад, и луна осветила ее длинную лебединую шею. Аиша покрыла невесомыми торопливыми поцелуями его лицо, крепко зажмурившись, как будто уйдя внутрь себя. Волшебные чары ночи, алкоголя, звездного неба помогли ей преодолеть робость. Это свело его с ума, и он с такой же жадностью, с такой же страстью стал целовать ее в ответ. Свою страсть – он чувствовал, он это знал – она до него не дарила никому. Она стала именно его открытием, словно необитаемая земля для завоевателя, причалившего первым к ее берегам. Эта женщина была далеким островом, неизведанным материком, планетой, которую никто еще не видел. По крайней мере так, как он видел ее в эту ночь.

Аиша открыла глаза. Под утренним солнцем они блестели, словно иней или лед. Он боялся, что ее взгляд будет неясным, туманным, что это будет взгляд нетрезвой женщины, не отдающей себе отчета в происходящем, и тогда Мехди будет выглядеть падким до легкой наживы негодяем, низким типом, таким же, как другие. Но его, напротив, взволновала ясность, даже решительность ее взгляда. В ее глазах он не заметил ни вызова, ни смирения. Она совершенно осознанно поцеловала его, с такой силой и желанием, что сердце Мехди едва не выскочило из груди, и он сжал ее в объятиях так крепко, как только мог. Он обхватил ее спину и пришел в восторг от того, какая она гибкая и изящная. Его пальцы чувствовали каждое ее ребро. Спина Аиши напоминала старинный музыкальный инструмент, персидский сетар, греческую кифару. И он представил себе трепетную, светящуюся наготу, скрытую под этим легким платьем, таким красивым, что он сразу его заметил, когда умолкла музыка и он, оставшийся в одиночестве на танцполе, поднял глаза.

Вдали раздавались крики, аплодисменты, в баре, где они пили, поднялся гвалт. Мехди с Аишей было не до них. То, что происходило у них за спиной, там, в отдалении, казалось им пустым и нелепым, ничто не могло быть важнее того, что совершалось здесь, на холодном песке, в нескольких метрах от набегающих волн. Отныне они существовали в ином географическом пространстве, в ином времени, нежели их друзья, отсутствие которых их не беспокоило.

Молодые посетители клуба с раскрасневшимися от выпивки лицами сновали как угорелые между террасой и баром. Они задирали голову к небу и, смеясь, смотрели на лунный диск. Они говорили: «Потрясно! Невероятно». Некоторые расположились на мокрых шезлонгах, и парни, напустив на себя важность в такой исключительной ситуации, принялись рассуждать о том, как эта ночь изменит мир. Отныне для человека нет ничего невозможного, и так же, как мы покорили Луну, мы победим нищету, угнетение, положим конец болезням и войнам. Девушки хихикали и пыжились от гордости, хоть были тут абсолютно ни при чем. Они говорили друг дружке, что это правда, сегодняшняя ночь действительно особенная. Прогресс доберется и сюда, и чтобы это отметить, они, так и быть, готовы сесть на колени к своим любимым. Этой ночью они готовы оставить излишнюю щепетильность, сбросить одежду и нагими войти в этот нарождающийся мир, новый мир, полный надежд. Спиртное, танцы, томные движения и ботинок астронавта, ступивший в лунную пыль, – все это вскружило голову молодым людям на террасе, которые вопили по-французски и по-арабски. Они завывали, как стая волков в глубине леса. Через десять, двадцать или даже сто лет все будут говорить об этом дне, когда человек поставил ногу на поверхность Луны. Люди скажут: «Я прекрасно помню, откуда все пошло». Они поведают своим детям о телевизоре на блестящей стойке бара, о звучавшей там музыке. И всякий раз, как кто-нибудь упоминал об этой ночи, Аиша вспоминала об их первых поцелуях и повторяла знаменитую фразу: «Это маленький шаг для человека, но гигантский скачок для всего человечества» [30] .

Матильда позвала всех к столу. Никто не откликнулся, тогда она крикнула: – Идите скорей, все остынет! Селим с рассеянным видом приплелся в столовую. Амин наконец тоже появился и сел напротив сына. Развернул салфетку и принялся поносить нерадивых работников. Потом с раздражением заговорил о поставщике, который продал ему негодные семена, и сказал Матильде, что собирается его засудить.

– Не горбись! – заметил он Селиму, который буркнул в ответ, что он не ребенок. Амин отрезал: – Не ребенок? Ну так веди себя как взрослый!

Пока они пререкались, Матильда смотрела, как стынет блюдо из чечевицы. Она подумала, что вкус у соуса будет уже не тот, что еда безнадежно испорчена. Она схватила тарелки и, ни слова не говоря, разложила еду. Она хотела, чтобы они жевали и молчали, но они продолжали ссориться, не обращая внимания на аппетитный запах, исходивший от приготовленного ею блюда.

– Ты палец о палец не ударил, чтобы хоть со второго раза сдать на бакалавра, – бросил Амин. – Собираешься, как обычно, болтаться без дела? Тогда знай, на этот случай я уже принял решение. Отправим тебя служить в армию, там ты поймешь, что значит быть мужчиной. В твоем возрасте я уже воевал.

Селим закатил глаза, а Матильда уже ничего не слышала. Она хотела, чтоб они ели, и больше ничего.

– Почему вы не взяли Сабах к себе, а устроили ее в этот ужасный интернат? – спросил Селим.

– Мы с твоей матерью вырастили своих детей. Мы много лет работали, чтобы вы ни в чем не нуждались. И заслужили покой. Сельме следовало бы самой заботиться о дочери, вместо того чтобы болтаться в Рабате. Нет, она никогда не принесет этой семье ничего, кроме стыда и разочарований.

Селим швырнул салфетку на стол: