Чтение онлайн

Айлив выпрямилась и, прижав самодельную тетрадь к груди, вернула взгляд в пол. Словно в плетеном соломенном настиле завелась мышь. Но взгляд этот был отнюдь не охотничий — слишком отстраненный.

Райга глубоко вздохнул.

Вчера умерла мать Айлив. Утром были похороны.

Она могла отказаться от занятия. Сказать — я убита горем, вы же понимаете? Он бы не понял, но не стал бы ее заставлять.

Она могла просто не прийти. Молча. Вместо нее пришла бы Ирма и сказала — у котенка мама умерла, она не сможет учиться сегодня, понимаете? Он бы не понял, но не стал бы настаивать.

Но она пришла. Она стояла на волчьей шкуре, готовая к уроку, несмотря ни на что. Он понимал.

— На чем мы закончили? — Райга отодвинул высокий стул с резными волчьими головами, приглашая начать урок.

Кошка подошла, бесшумно ступая по соломе, взобралась на стул и разложила вещи на пустом столе. Тетрадь, маленькую чернильницу с заляпанным изображением осьминога, вместо пера — кисточка из ее же шерсти.

Он помнил, как котенок запрыгивала на стул, карабкаясь по нему, и болтала ногами весь урок. Между ее хребтом и спинкой оставалось много места. Да и сама она казалась крохотной.

Помнил, как она, упершись ногой в перекладину, чуть подпрыгивала и усаживалась на стул. Ноги больше не болтались, как раз доставая до перекладины. До спинки оставалось совсем немного места.

Теперь стул был ей по размеру. Черные лапы когтями зарывались в соломенный настил, хвост свисал со стула через резную спинку.

Айлив безучастно пролистала записи от самого начала. По несколько листов сразу.

Сперва это были каракули, начерканные неуверенной рукой. Потом ровные строчки, медленно выводимые с толикой усердия. После — угловатый узкий почерк, быстрый, но ровный. Затем — импульсивный грубый, стремительный и совершенно неразборчивый. С каждым годом она мыслила все быстрее, и рука перестала успевать.

Последние строчки перед пустыми страницами были все такими же импульсивными, но уже более разборчивыми — тренировки с мелкой моторикой дали свои плоды, да и полностью сформировавшееся тело наконец-то поспело за разумом.

Райга придвинул ангельский стул-жердь, оставшийся еще от волков. Видимо, он предназначался для крылатых гостей, но его удобство сложно было игнорировать. Опершись о жердь бедрами, Райга не без удовольствия вытянул лапы.

— Ну? — хмыкнул он, складывая руки на груди.

Айлив рассеянно просмотрела последние записи:

— Химари, не царствующая цесаревна кошек, клан Белых Львов, — пробормотала она, глядя как будто сквозь страницы. — В народе ее звали Принцессой, правящие ангелы называли Белой бестией.

Райга кивнул:

— После нее — Люцифера.

Айлив кивнула и, открыв самую первую страницу, провела ногтем по длинному списку. В ее перечне были все, кто хоть что-то значил для истории. Начиная от настоящих ангелов, правящих долгие столетия. Через кошек, царствующих и шисаи. Мимо второго поколения ангелов, созданных искусственно. Плавно переходя к недавнему прошлому, чтобы в итоге прийти к настоящему.

В списке важных имен были все, кого Райга знал по историям, книгам, биографиям и дневникам.

Сакерд, Ясинэ, Кайл, Феникс, Исхирион, Химари, Ева. И многие, многие другие. Самым первым был Самсавеил, и история его жизни для маленькой кошки была подана как будто сказка. Впрочем, таковой она и являлась — легендой, правдивую версию которой, наверное, не помнил даже сам Самсавеил, настолько давно это было.

Айлив вписала последней строчкой — Люцифера, и вернулась к пустым страницам.

— Имен, титулов и народных прозвищ у нее было так много, что писать их все нет смысла. Хватит двух — «Светоносная гарпия» и «Дикая фурия», чтобы понять, как по-разному ее воспринимали.

И даже странно, что последним ее прозвищем стало «Кладбищенская дева».

Девушка послушно записала.

И Райга начал свой рассказ. С самого начала — с самого-самого начала. Когда у Евы родился крылатый мальчишка, черепушка которого теперь хранилась в сундуке Верховного шисаи, замотанная в плащ.

Это был долгий рассказ, сокращенный настолько, насколько это было возможно — до самой сути. И все равно получилась длинная история. Такая же, как история жизни Ясинэ и Феникса. Пресыщенная трагедиями, насыщенная событиями, наполненная борьбой и войной до самых краев. До последнего дня. До последнего вздоха. До последнего крика, запечатленного в лиловой статуе. И ни слова больше.

Потому что следующей из великих была императрица Изабель. Но не сегодня. И даже не завтра.

Айлив слушала его внимательно и вместе с тем отстраненно. Райга краем глаза следил за тем, что она записывает, и убеждался с каждой новой строчкой, что она не витает в облаках, нет.

Но самой Айлив как будто здесь не было. Ее взгляд не выражал совершенно ничего. Она не задавала вопросов, что было слишком необычно для такого любопытного котенка, как она. Она писала и смотрела сквозь бумагу, изредка ее брови едва заметно хмурились, а клыки закусывали нижнюю губу — но и это как будто происходило само по себе, отдельно от нее.

Райга замолчал, закончив свой рассказ. Айлив же просто перестала писать. Не подняла голову, ожидая продолжения. Не задала ни вопроса. Просто застыла, погруженная в мысли. С кисточки соскользнула черно-лиловая капля и оставила кляксу.

На весь шатер пах кошкин перекус — из сумки у ножек стула доносился аромат свежего рисового хлеба и жареного на огне мяса. И обычно она не могла устоять, перекусывая посреди долгого рассказа. Даже кружка с водой была нетронута, хотя обычно приходилось доливать воду не единожды во время занятия.

Перекинув лапу за лапу, Райга продолжал полусидеть, дожидаясь хоть какой-то реакции черноногой кошки.

Не может же быть такого, что смерть матери так сильно ее потрясла.

Или — может?

Когда Тора принесла весть о смерти Химари и Хайме — Райга хорошо это помнил — он не почувствовал практически ничего. Он был к этому готов, он прекрасно знал, что это неизбежно, что это закономерно, должно. Да и когда и как это произойдет — было обговорено заранее.

Но он был из семьи шисаи. Для простых кошек все это было совсем иначе, пожалуй.

Райга коснулся рукой плеча Айлив, и она вздрогнула всем телом.

— О чем ты думаешь? — спросил он.

Ответ был ему известен — о матери.