Чтение онлайн

Н. Бердяев не случайно называл советский труд, советскую деятельность безблагодатной аскезой именно из-за обреченности этого труда, часто принудительного. Как бы ответом и продолжением мысли Бердяева является строка из О. Мандельштама: «Есть блуд труда, и он у нас в крови». Как не созвучно это с православной традицией! «Не делами оправдывается человек, а верой» – говорит апостол Павел. «Вера без дела мертва», – прибавляет к этому апостол Иаков.

По отношению к смысложизненным ориентациям русский религиозный мыслитель начала XX века В. Марцинковский выделял 4 группы людей:

1. Люди первой группы стараются не думать о «проклятом вопросе» смысла жизни. Их единственное желание – уйти от докучной неразрешимой думы, забыться теми или иными средствами (наркотики, алкоголь и т. п.).

2. Люди из второй группы – те, кто переделывает жизнь внешними способами – путем либо реформ, либо насильственных мер, переворотов, революций. Они не видят смысла в жизни такой, какая она есть, и стремятся предписать, придать и даже навязать ей свой вымышленный, надуманный, а подчас и рациональный смысл. «В Москве, в годы революции, – пишет В. Марцинковский, – я спрашивал ее борцов: „Зачем живет человек?“ „Чтобы бороться!“ – отвечали мне. „А зачем бороться?“ – „Чтобы жить!“»

3. К третьей группе относятся люди, которые, отчаявшись в поисках истинного смысла бытия, уходят из жизни.

4. Четвертая группа – это люди, нашедшие религиозный смысл жизни.

По В. Марцинковскому, люди, относящиеся к первым трем категориям, – это те, кто пытается искать смысл жизни в области обыденно-психологической, и отчаяние толкает их на те или иные поступки, руководит тем или иным поведением.

Таким образом, согласно натуралистической (атеистической, агностической и т. д.) философии смысл жизни человека заключается в том, чтобы полностью реализовать свое биологическое предназначение, социальные установки и личностные устремления ради существования себя, близких себе и вообще своего биологического вида. Такое понимание мало отличает смысл нашей жизни от смысла существования других животных и никак не может быть удовлетворительным и полным, поскольку исключает или недооценивает важнейшее сущностное свойство человека – духовность. Кроме того, понимание смысла жизни «ради самой жизни» зачастую подводит к осознанию абсурдности жизни со всеми вытекающими из этого последствиями. Следовательно, подобная философия представляет собой тупиковый путь поиска смысла жизни как предназначения.

Субъективно же ориентированная скептическая философия, представленная волюнтаризмом и пессимизмом (А. Шопенгауэр, Ф. Ницше), а также экзистенциализмом (Ж. – П. Сартр, А. Камю), по существу, обессмысливает сам вопрос о смысле жизни.

И только философы, признающие и высоко ценящие духовную жизнь человека, которую они считают производной, прежде всего, от отношения человека к Абсолютному бытию, к тому, что выше человеческого Я, указывают логику «безтупикового» поиска смысла жизни (Г. Сковорода, В. Соловьев, Е. Трубецкой, Н. Бердяев и др.).

Вторым источником ответа на вопрос о смысле жизни, кроме философии, является литература и искусство. Величие подлинного искусства состоит в том, чтобы вновь обрести, схватить и донести до нас ту реальность, от которой, хоть мы живем в ней, мы полностью отторгнуты, реальность, которая ускользает от нас тем вернее, чем плотнее ее отгораживает усвоенное нами условное знание, подменяющее реальность, так что в конце концов мы умираем, так и не познав правды. А ведь правда эта была не чем иным, как подлинной нашей жизнью. Настоящая жизнь, которую в определенном смысле переживают в любое мгновение все люди, в том числе и художник, жизнь, наконец-то открывшаяся и высветленная, – это литература. Во всяком случае, мир, созданный писателем, побуждает читателя задуматься о загадках мира, в котором он живет, и о тайне своей собственной жизни. Согласно В. Ключевскому, высшая задача таланта – своим произведением дать людям понять смысл и цену жизни. В этом и состоит задача литературы, ее высший смысл. В известном смысле, писатель в своем произведении подобен Богу в природе. Он везде присутствует, но его нигде не видно. Литература есть заново, во всей ее реальности восстановленная жизнь. В отличие от той, замусоренной рутинным знанием, прожитой и неотрефлектированной, не высветленной искусством жизни, это жизнь подлинная. Литература не есть фантазия или эстетическая игра; это некая сверхреальность, точнее, вновь сотворенный альтернативный мир.

В идеале все так. Однако открытие неприглядной действительности, беспощадный натурализм великих романов XIX века (Ш. Бодлер, Ф. Достоевский) научили видеть в человеке существо, не заслуживающее доверия. Экономические и психологические теории XX века санкционировали этот взгляд, этот вектор, направленный вниз, в грязные закоулки жизни и темные подвалы души. Туда же переселилось искусство, дойдя до эстетизации безобразного. Из литературы культ безобразия перекочевал на сцену. Его с восторгом подхватил экран. Сложился по закону обратного воздействия искусства на творца новый тип писателя-циника, драматурга-циника, кинематографиста-циника, для которого иной взгляд на вещи, иной подход – как бы уже дурной тон. Проза, драма, кино словно не чувствуют себя вправе заниматься чем-либо другим, кроме обращения к жестокости, страстям и низменным инстинктам.

XX век – век «масс», для которых тотальная пропаганда, оснащенная новейшей технологией массовой дезинформации, с успехом оттеснила на периферию религиозную веру. Это был век двух мировых войн, необычайного совершенства технических средств истребления людей и разрушения памятников цивилизации, когда стало возможным в считанные минуты уничтожить с воздуха целый город, в короткий срок умертвить в газовых камерах много миллионов женщин, мужчин, детей и стариков.

Мы родились и живем в эпоху величайшего умаления человека. И только малая часть литературы и искусства, для которой человек по-прежнему остается высшей ценностью, об этой ценности все еще говорит. Вопреки всему, она настаивает на том, что нет ничего важнее человеческой личности.

Подлинная литература и искусство предстают перед нами как некая сущность или, если хотите, живое существо, наделенное вечной жизнью. Оно стоит над всеми современниками и соотечественниками. Все мы, великие и невеликие, знаменитые и неизвестные, подчиняемся его благодатному влиянию, испытывая очищение души. Оно существовало до нас и переживет нас всех. Мы умираем, сказал А. Блок, а искусство остается. Его конечные цели нам неизвестны, но ясно одно – оно способствует поиску смысла жизни в его субъективном, условном значении.

Таким образом, литература, искусство преображают наблюдаемые явления жизни в художественные образы, помогают осваивать этические и эстетические ценности. Но делают они это на основе философского либо религиозного мировоззрения авторов этих образов. Следовательно, для поиска ответа на вопрос о смысле жизни надо искать мировоззренческий первоисточник самих авторов.

Третьим и единственным источником, в котором можно найти ответ на этот вопрос, является религия. Вне зависимости от нашего отношения к ней нельзя не признать, что только в рамках религиозного мировоззрения и подлинной веры, с помощью, разумеется, адекватной философии, можно не только обосновать существование смысла жизни как предназначения, но и ответить на сам вопрос по существу.

Обычно противники религии отрицают не подлинную веру, а ее несовершенные оболочки – от грубых суеверий и человеческих жертвоприношений архаических сообществ до тех плохо сшитых обрывков метафизики и морали, которые сегодня называются очищенным христианством, религиями Нового века и пр.

Веру нельзя свести только к нравственности. Ее нельзя отождествить и со знанием истин вероучения («мера знания не есть мера благочестия»), У веры своя собственная область. Она рождается в переживании Вечного, даже если человек не имеет о нем ясных представлений. Подлинно живое в религии – это то, что выросло в чувство, которое можно описать, может быть, через понятие гностического Логоса (богопознания). Определить это чувство с помощью рациональных категорий почти невозможно. Правда, дело облегчается тем, что подлинно религиозное чувство близкородственно подлинному чувству любовному (сказано: Бог есть любовь), а также подлинному эстетическому чувству. Поскольку каждый переживал чистое любовное чувство, особенно в юности, постольку он способен путем сравнения представить, что такое религиозное чувство – даже не имея собственного религиозного опыта.

Внешний авторитет, даже авторитет Библии, без религиозного опыта – ничто. Всякое Священное Писание само по себе есть дивное создание, живой памятник героической эпохи религии. Но через рабское почитание оно становится мавзолеем – памятником, свидетельствующем о том, что был великий дух, которого больше нет.

Предназначение само по себе, по своей внутренней сути является еще чем-то внешним для человека, именно предназначением; это соотнесенность жизни с некими целями, заданная помимо моей воли и сознательной свободы. Однако в жизнь человека предназначение входит как призвание и как служение. Тот, Кто жизнь человеку дал, не просто к чему-то человека предназначил, Он еще и призывает человека к сознательному и свободному исполнению этого предназначения. Столь дорогое и значимое для человека слово «призвание» означает ведь именно «призыв», услышав который, он должен на него откликнуться и быть ему верным. То есть это означает, в конечном счете, откликнуться и быть верным Тому, Кто тебя зовет, Тому, Кто тебе жизнь дал. Слово «призвание» имеет, таким образом, откровенно религиозный смысл, и мы считаем правильнее употреблять его именно в этом – точном и полноценном – значении.