Чтение онлайн

Из-за зубцов Кураминского хребта через перевал Камчик идут и идут из Ферганской долины на высокогорные летние пастбища — джайляу — гурты, табуны и отары. Пылит древняя тропа, протоптанная за тысячи лет ногами, копытами и лапами. Никогда еще ни одно колесо не оставляло на ней следа. Плотными серыми потоками бегут овцы, по сторонам неспешно трусят громадные киргизские волкодавы, безухие и бесхвостые, а впереди гордо и важно, потряхивая бородами, шагают рогатые вожаки — козлы. (Этих козлов так и называют — «атаманы». Видимо, природа дала им гораздо больше ума и сообразительности, чем баранам. Иногда впереди отары идут даже не один, а несколько «атаманов», которые хорошо знают дорогу и понимают слова и жесты пастуха. Не только на перегоне, но и на пастбище они всегда впереди отары. Неторопливо, с достоинством выступают они впереди своих подопечных, словно понимая, как важна и ответственна их служба.) Утробно ревут верблюды, груженные разобранными юртами, глухо мычат усталые коровы, с яростным визгом сшибаются в драке полудикие косячные жеребцы. Великое переселение народов. Более полутора миллионов голов скота пасут колхозы и совхозы Ферганы на ангренских джайляу Орталык, Актау, Арашан. Часть скота через перевал Кингсаз гонят в глубь Тянь-Шаня, за Чаткальский хребет.

Потянулись к небу тонкие дымки, разбежались по берегам ручьев и речек белые, желтые, серые, охровые, рыжие юрты, словно тюбетейки горных великанов, отлучившихся куда-то по своим делам.

Отношения с чабанами у нас были более чем дружественные. В этом были заинтересованы обе стороны. У нас на станции регистрировали свои командировочные удостоверения зоотехники, ветеринары, уполномоченные различных сельскохозяйственных организаций. Чабаны приносили нам ремонтировать свои приемники, и наши радисты оживляли мертвые коробки. За это радистов, а иногда и всех нас приглашали в гости. Немало гостей бывало и на станции. За зиму у нас скопились некоторые излишки муки, и мы с удовольствием меняли ее на свежее мясо или молоко. Кое-кому из пастухов помогло и содержимое нашей аптечки. В общем редкий день проходил без того, чтобы у станции не раздался конский топот, ржанье, а затем знакомое: «Ассалям-алейкум!»

Теперь нам часто приходилось спасать нашу метеоплощадку от скота. Трава вокруг была съедена и вытоптана, поэтому огороженный колючей проволокой зеленый квадрат вводил в искушение травоядных. Еще ничего, если это были только пугливые овцы, смирные телята или кроткие ишаки. Но иногда на площадку, словно танк, прорывался тяжелый верблюд или племенной бык. Приходилось проводить всеобщую мобилизацию, вооружаться подручными средствами и атаковать агрессора всем коллективом.

Интересны были конные игры — улак, устраиваемые обычно по случаю каких-нибудь торжеств. Несколько десятков всадников на застоявшихся горячих жеребцах — карабаирах на ровной площадке боролись за тушу теленка. Нужно было вырваться вместе с тушей из толпы всадников и пронести ее перед судьями. Гудела земля под сотнями копыт, дыбились кони. Визг, крик, шум.

Все, кто живет и работает на джайляу, великолепные конники, независимо от пола и возраста. Скачет какая-нибудь старая киргизка на быстром карабаире или низкорослой, но сильной киргизской лошади по усеянной большими острыми камнями долине, а на лице у нее такая скука и равнодушие, слоено она на трамвае знакомым переулком едет. Да и русские не уступали в верховом искусстве местным жителям. Вспоминаю одного бригадира, бывшего пограничника. К его лохматому вороному коню страшно было подойти, настолько он был зол и дик. А хозяин спокойно, даже неторопливо вскакивал в седло и гнал яростного жеребца через ручьи, ямы, сухие русла, камни.

В наше время мерный, неторопливый шаг идущей лошади, дробный перестук конской рыси, стремительный ритм галопа все больше сменяется шумом автомобильных двигателей, гудками тепловозов и электровозов, звонким громом реактивных лайнеров. На улицах больших городов лошадь становится анахронизмом и привлекает к себе больше внимания, чем автомашина новой марки. Но здесь у нас, в горах Тянь-Шаня, еще молодо и уверенно звучит древняя конская поступь.

Новая работа

Спал в снегу я,

В палатке тесной,

На ветру пронзительном дрог.

Мне всю жизнь сопутствуют честно

Звезды дальних моих дорог. К. Лисовский

Осенью 1959 года Ташкентская геофизическая обсерватория была преобразована в Среднеазиатский научно-исследовательский гидрометеорологический институт, сокращенно САНИГМИ. Потребовались новые кадры, мне предложили должность инженера гляциологической партии. Дальние экспедиции, новые приключения, новые горы… Что еще нужно географу? Началась новая работа.

Отношения между САНИГМИ и управлением Гидрометслужбы были довольно сложные. Работники нашей гляциологической партии состояли в штате управления, там же получали зарплату, а работали и командировочные получали в САНИГМИ. Однако со временем эта путаница стала привычной.

Отдел, которому подчинялась наша партия, возглавлял Иван Андреевич Ильин. Трудно было поверить, что ему за пятьдесят, — столько в нем было бодрости, здоровья и силы. Его невысокая плотная фигура была словно сбита из крепких мускулов. Это был привычный к труду и дальним дорогам человек, настоящий неутомимый полевик. Не раз в экспедиции нас заставлял оборачиваться раскатистый разбойничий свист. Это за полкилометра сквозь гул ветра и рокот реки звал кого-нибудь из нас Иван Андреевич. За все время работы с ним я ни разу не видел его по-настоящему злым или даже просто раздраженным и откровенно завидовал его спокойствию и невозмутимости в любой обстановке — от теплого и уютного кабинета до завешанного метелью и туманом ледника, на котором как-то заблудился наш караван.

Начальник нашей гляциологической партии Никита Владимирович Петров был несколько моложе Ивана Андреевича, но по опыту работы в горах уступал ему немногим. Его темное, загорелое лицо хранило следы ветра, мороза и солнца. Правда, мы с ним далеко не всегда ладили, причем во многом по моей вине. Сложная и трудная это штука — самолюбие молодости.

Практическому опыту двух наших командиров и старших наставников мог бы позавидовать и большой ученый.

Остальной состав партии — молодежь, недавно вступившая на тернистый путь исследователей природы. Вечный оптимист Саша Аппин, вспыльчивый, но добрый Витя Леляк, наш главный переводчик во всех экспедициях Джура Каримов.

Разные характеры, привычки, взгляды. Здесь, как и на зимовке, людей не подбирали в коллектив, как космонавтов. Мы уходили в горы надолго со всеми своими достоинствами и недостатками. На привале, на скользком льду ледника или на узкой тропе рядом все время были товарищи. Это придавало спокойствия, уверенности и смелости в трудной работе. Дружеская помощь, спаянность, взаимовыручка не менее важны в нашей работе, чем опыт, образование и хитроумные приборы.

Кроме оледенения гор Средней Азии наша гляциологическая партия должна была изучать снег и лавины в бассейне Кызылчи, где работники бывшей обсерватории побывали еще задолго до организации станции. На самой станции в 1959 году специальной лавинной группы не было, лавинами по совместительству занимался инженер-метеоролог Кашиф Билялов. Я познакомился с ним на снеголавинных курсах в октябре 1959 года, сразу же после поступления в САНИГМИ. Нам, молодым лавинщикам Средней Азии, в течение месяца растолковали все, что известно о снежных обвалах. Это сопровождалось леденящими кровь рассказами о лавинных катастрофах. Затем нам показали несколько различных защитных сооружений на одном из предприятий, расположенных в лавиноопасном месте, и, пожелав успеха, выпустили в жизнь.

Меня, бывшего зимовщика, горы манили сильнее, чем других. Яркими красками сверкал, звенел большой южный город, звал в густую сень парков и садов, на простор улиц и площадей, я же с тоской смотрел поверх крыш, труб и деревьев, на мягкую пастель далеких хребтов.

При распределении мне повезло: я на всю зиму был командирован от САНИГМИ лавинщиком на Кызылчу. Вновь я оказался в привычном коллективе, среди знакомых ребят, в самом лучшем для меня обществе на свете.

О лавинах

«… Что-то закрыло солнце, словно гигантская праща, около 60—100 метров в поперечнике, на меня спускалось с западной стены страшное черно-белое пятнистое чудовище. Меня потащило в бездну… Мне казалось, что я лишен рук и ног, словно мифическая русалка; наконец я почувствовал сильный удар в поясницу. Снег давил на меня все сильнее и сильнее, рот был забит льдом, глаза, казалось, выходили из орбит, кровь грозила брызнуть из пор… Но лавина замедлила свой бег, давление продолжало увеличиваться, мои ребра трещали, шею свернуло набок, и я уже подумал: «Все кончено!» Но на мою лавину упала вдруг другая и разбила ее на части. С отчетливым «Черт с тобой!» лавина выплюнула меня».