Чтение онлайн

В конце каждого зимнего месяца тонкие ниточки лыжных следов разбегались во все стороны от станции. Разбившись по двое, мы обходили по определенным маршрутам весь бассейн Кызылчи. Только лавиноопасные зоны выше 2500 метров оставались недоступными. Если на Ангрен-плато был один почти сорокакилометровый маршрут, то здесь около двадцати снегопунктов располагались по всему бассейну Кызылчи, позволяя получать очень интересные и ценные в научном отношении сведения о распределении снега в горах при самых различных формах рельефа. Кроме определения снегозапасов мы измеряли количество осадков в суммарных осадкомерах. Снегосъемка трудна и тяжела, поэтому в ней участвовали одни мужчины. Материалы снегосъемок использовались для гидрологических прогнозов, а также для изучения стока горных рек.

Иногда в конце зимы наступала оттепель. Но погода в это время была не пасмурная, как обычно во время оттепелей, а ясная, солнечная, безветренная, когда мы чувствовали, что, несмотря на снега, все-таки живем на широте Италии и Испании. Температура поднималась выше нуля, солнце заметно грело. Народ на станции был здоровый, закаленный, поэтому в такие дни все стремились позагорать. Однажды с любителями загара произошел забавный случай. На снегосъемке в мартовскую оттепель двое наших ребят решили загорать «по-настоящему». Они оставили на себе лишь сапоги, на которых держались лыжи, а все остальное, в том числе и трусы, связали в небольшие узелки, которые несли в руках вместе с приборами и лыжными палками. В замкнутой котловине Кутыр-Булака было тепло и безветренно. Внезапно из-за горы показался вертолет, на котором сотрудники САНИГМИ облетали бассейн Ангрена. Увидев на снегу две фигуры в костюме Адама, летчики не поверили своим глазам. Вертолет круто развернулся и на бреющем полете пошел над любителями ровного загара. А бедные «адамы» в смятении и ужасе тщетно старались прикрыться лыжными палками.

Пребывание на зимовке выработало у нас своеобразные «высокогорные» привычки.

Как-то в Ташкенте перед отправкой на Кызылчу мы, несколько зимовщиков, шли вечером по улице. Гидролог Карим зачем-то отстал; взглянув на нашу компанию сзади, он расхохотался. «Ты что?» — оглянулись мы. «Да вы посмотрели бы со стороны, как идете!» Карим согнулся, ссутулился, приподнял плечи и, будто поднимаясь в крутую гору с грузным рюкзаком, тяжело двинулся по асфальту. Мы переглянулись и тоже рассмеялись. Да, такая походка стала для нас привычной, как и слова «ущелье», «вершина», «обвал», «перевал», «хребет».

Резко бросалась в глаза разница между светлыми лицами горожан и нашими темными физиономиями, опаленными солнцем, ветром и морозом.

Привычка к хрустально-чистому воздуху гор в городе давала себя знать. Первые дни после спуска мы буквально задыхались от дыма, копоти и автомобильного угара, хотя местные жители их совсем не чувствовали.

Мы не особенно боялись лавин, привыкли к ним, как к опасности, которой можно избежать, соблюдая определенные правила. Но вот одиночества некоторые не выносили. Кое-кому из зимовщиков, даже мужчинам, почему-то внушали страх безобидные двухвостки, небольшие насекомые, иногда, особенно в первые годы, заползавшие в спальные мешки.

Обитатели станции были молоды и здоровы; жизнерадостность, требовавшая выхода, проявлялась в бесконечных шутках и розыгрышах, не всегда, к сожалению, носивших невинный характер.

Самой безобидной шуткой считалось подвесить в темноте над спящим приятелем сосульку, чтобы тому капало на нос. В другой раз зимовщику, боявшемуся быстрой езды на лыжах по скользкому плотному насту, натерли сзади комбинезон мылом. Когда тот по привычке на полном ходу попытался затормозить «пятой точкой», торможения не получилось, и бедный лыжник полетел в глубокий заснеженный сай. Во время работы в горах самой милой и обычной шуткой считалось скатить на стоящего ниже приятеля хорошую каменную глыбу весом в несколько десятков, а то и сот килограммов. При этом об опасности предупреждали лишь тогда, когда камень был почти рядом. Отчаянным кенгуровым прыжком человек спасал свою жизнь, а рядом, выбивая из скал искры и вспахивая землю, со свистом пролетала здоровенная булыга. Я был просто поражен, однако меня успокоили: «Какой же из него зимовщик, если он увернуться не сможет?» В ответ на эту железную логику я смог лишь растерянно развести руками.

Как-то весной мы решили попугать наших гидрологов, живших временно в небольшой будке в устье Кутыр-Булака, где они вели наблюдения за режимом этого притока Кызылчи. Решено было одеться в вывороченные мехом наружу тулупы и поздним вечером, с рычанием выскочив из-за камней, попрыгать вокруг будки и скрыться. Думаю, что эффект был бы потрясающий, однако возможность получить хороший заряд картечи несколько остудила наше воображение, и здравый смысл взял верх над необузданной фантазией.

Однажды наши собаки добыли дикобраза. Суп из этого страшилища получился довольно вкусный, иголки мы разобрали на сувениры, осталась страшная голова с полуприкрытыми желтыми глазами, жесткими колючими усами и оскаленными резцами. Увидев ее, наш станционный кот выпрыгнул из окна. Эту голову мы, шутки ради, собирались положить в приборную будку к метеорологам, сунув ей в зубы горящую папиросу. Но и на этот раз раздумали: увидеть в два часа ночи на пустынной метеоплощадке в знакомой будке ужасную харю — лучше не надо.

К берегам Лунного озера

Не обманывались и мы, когда нас манили неразгаданные тайны. Антуан де Сент-Экзюпери

Закончилась четвертая зимовка, растаяли снега, сбежали в реки веселые звенящие ручьи. Летом я снова был включен в состав очередной гляциологической экспедиции САНИГМИ.

Небольшой экспедиционный отряд всего из шести человек возглавлял Иван Андреевич Ильин. Нам предстояло исследовать оледенение бассейна реки Аксу, стекающей с северного склона Туркестанского хребта. В самые жаркие летние месяцы — в июле и августе — до восьмидесяти процентов стока Аксу составляют талые воды ледников. Поэтому так важно было узнать площадь и характер оледенения ее верховьев. Хотя в наши дни трудно найти на карте белое пятно, «терра инкогнита», однако есть еще районы, изученность которых недостаточна. К ним относился и бассейн Аксу. Правда, в 1934 году небольшой отряд Таджикско-Памирской экспедиции обследовал аксуйские ледники, но главной задачей этого отряда были геологические исследования, поэтому осмотр ледников был проведен довольно бегло, без подробного их изучения и описания. На карте расположение многих ледников и их очертания, нанесенные по материалам этой экспедиции, не соответствовали действительности. Теперь нам предстояло полное гляциологическое изучение верховьев реки Аксу.

…Закончены последние приготовления, погружено оборудование, продовольствие, звучат последние дружеские пожелания провожающих, и вот уже под колеса машины с шелестом стелется горячий асфальт дороги. Позади предэкспедиционные заботы, обсуждение планов работы, споры, волнения, а впереди сквозь сизую мглу Голодной степи все ярче проступают белые вершины гор.

Теплый встречный ветер треплет разложенную на моих коленях карту. По голубым извилистым линиям рек и коричневому узору гор я стараюсь представить себе, что нам предстоит увидеть. Заманчиво звучат незнакомые названия. На карте очертания реки Аксу напоминают виноградную гроздь, только вместо ягод — ледники. У самых истоков ее синеет небольшое продолговатое пятно — Айкуль (Лунное озеро). Вокруг не обозначено ни троп, ни дорог. Какое оно, это неведомое Лунное озеро, что за горы его окружают, какие ледники нависли на их склонах и залегли в ущельях?

В небольшом таджикском кишлаке Дакат мы перегрузили весь свой скарб на горных ишаков — сильных, выносливых животных, неприхотливых к пище, переносящих любую погоду. Но вот скрылся за поворотом кишлак, впереди долгие дни среди пустынных диких гор.

Перейдя глубокую, каньонообразную долину реки Аксу, мы двинулись вверх по правому берегу. Мутная белесоватая вода реки — один из признаков присутствия в ее верховьях ледников. При своем движении они, словно жернова, перемалывают камни в мелкую пыль — ледниковую муку, которая и окрашивает воду. Местами река текла в узком ущелье с отвесными стенами, которое она прорезала в своих собственных древних отложениях. У самой воды густо разрослись горные тополя, ива, облепиха, выше по склонам темнела арча.

Первый ледник мы обследовали в верховьях левого притока Аксу — Кульсая. Полтора километра мы шли по гигантским валам древних конечных морен. Лед неподвижным каскадом застыл на крутом склоне километровой длины.

Поднявшись на ледник, мы приступили к работе. Одни с помощью гипсотермометра и барометра-анероида определяли высоту, на которой находится конец языка ледника, и высоту расположения снеговой линии, другие фотографировали его общий вид и отдельные части, третьи подробно описывали ледник, отмечая на аэрофотоснимках его контуры, границы снега и льда. Это было нечто вроде практики, так как в дальнейшем работать предстояло группами, по двое. Выяснилось, что язык ледника лежит на высоте 3770 метров над уровнем моря, а фирновая зона, область питания, где скопляется снег, превращающийся со временем в лед, — выше 4000 метров. В прошлом ледник спускался намного ниже, чем сейчас.

Едва мы успели закончить работу, снизу подошло облачное море и захлестнуло нас. Все погрузилось в плотный туман, резко похолодало, на меховых воротниках появился иней, посыпалась снежная крупа с дождем и снегом. В тумане по компасу и карте вернулись в лагерь.

Более интересным оказался ледник в верхней части следующего притока Аксу — реки Джумруд, который мы исследовали втроем: Иван Андреевич, я и Петров. Четырехкилометровый застывший поток льда почти полностью покрыт мореной толщиной до метра. Недалеко от конца языка ледник почему-то расколот огромными поперечными трещинами, имеющими вид ледяных ущелий с почти отвесными стенами высотой до двадцати метров. На дне их небольшие озера и ручьи. Нас удивило отсутствие ледниковой реки. И только в трех километрах от конца ледника мы увидели, как несколько десятков мощных родников, вырываясь из обрывистого склона долины, образуют реку. Это так называемый зарегулированный подземный сток, когда вода течет внутри рыхлых ледниковых наносов. Как мы узнали позднее, такой сток был у большинства аксуйских ледников.