Снежник
Шрифт:
Но об этом в Кобрине никто не знал. Ото всех Лили прятали, никому не желали показать. Стыдились ее, непохожую на других детей.
А когда помер дядя, его дочь из дома тоже улизнула куда-то. До сих пор не могут найти.
Но Ларре не верит, что кузина его жива до сих пор.
Хотя теперь она нашлась. Лие придется занять ее место…
А если игра не удастся, гнева фасциев опасаться нужно будет не только ей, но и ему, сильному норту, что не знает такого слова, как «проиграть».
***
Заснуть не могу. Лезут в голову ненужные и пустые упрямые мысли. Сама верчусь на мягкой пуховой перине, укрытая тяжелым одеялом, сковывающим меня будто рыбацкой сетью.
И думаю.
Зачем понадобилось Ларре вести меня на прием благородных? Неужели инквизиторы снова вылезли из своих темных укромных нор?
Воспоминание о встрече с уродливой инквизиторской тенью надо мной коршуном кружит, подбираясь, чтобы напасть. Мне от него никуда не деться, не спрятаться.
А черные тени на гладких стенах будто бы разевают рты, показывая кривые и острые зубы. И ощущаю я смрад от их гнилого дыханья …
Не могу. Душно мне, тесно. Выхожу в пустующий коридор. Как обманчиво… Будто легко из дому убежать, а на самом деле всюду поместье окружает бдительная и опасная стража. С кенарами, которые легко могут преломить мой хребет, рассечь нежное горло.
Что мотылек на огонь впереди лечу. Перехожу на бег, тяжело, надсадно дышу. Врезаюсь в кого-то. Запах знакомый.
Дарий…
Он держит меня в своих сильных руках. Близоруко щурится в полумраке:
– Вы? – слышу удивление в его мягком хрустящем голосе, похожем на сладкий айвинский лукум.
Его губ касается легкая, нежная улыбка. Словно он видит стародавнего друга, с которым уж и не ждал давно повидаться.
– Простите меня, – извиняется предо мной Дарий.
По моим вискам катится пот, сердце неуемно и часто, гулко звучит.
– За что? – говорю после бега я хрипло.
До чего теплы его светлые глаза… В них обжигающая горячая пустыня. Нагретый солнцем белый песок. Бескрайние барханы и дюны. И такие же они теплые, согревающие, как у его старшего брата– Ильяса…
– Помешал? – по-доброму надо мной Дарий смеется.
Не извиняюсь. Не могу я, не умею. Лишь почему-то грубо у него спрашиваю:
– Что вы здесь делаете?
Его мягкое лицо вдруг становится ранимым и грустным.
– По правде, мне пришлось. Пока что… – признается.
В моем голосе сквозит липкое терпкое недоумение:
– Почему? – удивляюсь.
– Книжник я… – объясняет Дарий, – А в поместье Таррума есть библиотека с ценными рукописями. Еще прабабка его собирала. Меня отправили сюда из-за них.
– Биб-лио-тека, – пробую на вкус это незнакомое и сложное слово.
– Были в ней? – спрашивает.
– Нет, – я машу головой, – Теперь хочу посмотреть.
– Пойдете, – приглашает он следовать меня за собой.
И ведет. Иду я за ним по запутанной сети из длинных и мрачных коридоров да узких и низких ходов. Пока не оказываемся мы в старом крыле, мне незнакомом.
Дарий отворяет тяжелую дверь. Пыль щекочет мне нос, и я отвернувшись громко чихаю.
Первое, что вижу я, – это искусный витраж, закрывающий собой всю высокую стену. На нем вижу я волчицу. Ее яркие глаза изнутри подсвечены льющимся светом полной луны. И выглядит она спокойной, расслабленной, но все же готовой показать свою силу.
А ее шерсть темна, но не так черна, как моя. У мощных лап растет колючий чертополох с крупными корзинами пушистых соцветий.
– Красиво, да? – с какой-то странной гордостью Дарий говорит мне, – Жаль, никого здесь не бывает. А я любуюсь каждый раз, как захожу. И глаза ведь такие у зверя синие… Вечно бы в них смотрел.
Я подхожу вплотную и провожу по стеклу руками, стираю с него осевшую серебристо-серую пыль. Смотрю на свои грязные пальцы, на появившийся темный ободок под отросшими и длинными ногтями.
Как горько. Ведь этот прекрасный витраж годами был похоронен под слоем напавшей губительной пыли.
– Говорят, такие серо-бурые волки в Вилленском княжестве водятся, – бормочет Дарий.
В Айсбенге таких уж точно не найти…
– Узнать бы, что за мастер делал этот витраж, – с грустью, мечтательно произносит айвинец.
– Так вы не знаете… – с сожалением почему-то я говорю.
– Искусник свой знак оставил. Видите? Рядом с вами, внизу… Мне только он незнаком.
А вот я его повидала достаточно. Встречала в ледяном Айсбенге на острых скалах, на бездушных холодных камнях. Была нарисована на них древняя метка, и поныне пахшая железной кровью, могущества которой истинного не знает никто.
И видела я знак, лежащий шрамом, на сильном теле Таррума. Старый рубец, от которого колдовством рьяно веет.
А теперь здесь. Витраж. Библиотека. Волки…
– В эту библиотеку, кроме норта, никто уж теперь не захаживает, – рассказывает Дарий, – А он весь в войне погряз, не до книжек ему.
Я отрываю свой внимательный взор от искусной картины, сотворенной из тонких осколков стекла. Повсюду от меня стоят высокие стеллажи, заполненные рядами старых и пыльных книг. На их корешках выведены чудные буквы незнакомых мне таинственных языков.
Но витраж по-прежнему манит меня. Зачаровывает, влечет…
– Глаз не оторвать? – ухмыляется Дарий.
Он прав… А черно-бурая волчица лишь лукаво глядит на меня.
В библиотеке я ощущаю покой, уютный, родной. Каким не стал мне ни один угол в холодном огромном поместье.
А Дарий будто пылает мирным и спокойным огнем. Так и хочется протянуть к нему холодные, остывшие руки. Погреться…
– Спросить я вас хотел... – нерешительно он говорит, тяжело собираясь с нелегкими мыслями.
Предчувствуя, вселяется в мое тело колючий озноб. Не хочу слушать, что он мне поведать решился. Но Дарий не желает молчать:
– Вы же были там с ними… – подбирать слова ему трудно, – Шли вместе с Таррумом. Знаете, что сталось с моим старшим братом, Ильясом?
Из моего горла не вырывается ни одного предательского, постыдного звука. С отчаянием я кричу себе в мыслях: «Нет! Нет! Нет!» А сама ему отвечаю наоборот:
– Нет, – лгу, ощущая, как в горле копится душащий ком, – Нет… – выговариваю тяжело, – Я с вашим братом тогда не встретилась. Норт позже меня отыскал.