Снежник
Шрифт:
Пересвет на нее с тоской поглядел да изрек:
– Разве ль ты голодала? – и воскликнул для всех, – Иль еще кто?
Никто не вышел вперед, стояли все люди, глядя на светлую землю, сплошь укрытую покрывалом из снега. Но женщина, что нас решила всех потравить, униматься никак не желала. С кислой желчью сказала она:
– Да зачем голодать, когда твои люди могут вдоволь питаться? – завистливо выговорила Бажена, – Иль зверей диких, Пересвет, ты боишься? Да только я, женщина, нашла способ справиться с ними. А ты, мужик, и не можешь? Да только, может, ты и не мужик? Неужто на всей полосе не найдется такого, что б с вилами на этих диких псов пошел?
Мы зарычали, зубами заклацали. Только женщине то и надобно было.
– Али не видишь, как опасны твои ручные питомцы?
Мы наступали. Пока Китан не приструнить вздумал волков:
«Стойте, – обратился он к нам, – Сперва нам надлежит подумать, убивать ли ее».
К нему вышла волчица Дарина:
«Что думать? – возмутилась она, – Сегодня из-за нее я потеряла долгожданного сына!»
Волки одобрительно зарычали, залаяли. Но Китан сохранял в сердце покой:
«Мы отомстим ей, и люди решат, что все, сказанное ею, правда. Что нас надлежит лишь уничтожить, изжить».
«Так давайте же сами порвем этих людишек!» – подозвал кто-то из стаи.
Другая матерая волчица тоже вышла вперед:
– Если мы начнем войну с людьми, они прекратят давать нам откупного. И мои дети, прибылые, погибнут. Голод убьет их, что клинок…
К Китану Пересвет подошел. С мольбой попросил:
– Пойдем, поговорим, волк…
Мой дон за человеком пошел. В доме старосты захлопнулась за ними деревянная дверь. Там, обернувшись иным ликом, вел мой волк разговор с Пересветом. А после вышли они оба, и сказал мудрый староста:
– Не должны люди повторять ошибки своих отцов. С волками в мире жить надлежит. А ты, Бажена, мое слово нарушила…
Женщина рассмеялась зло, широко:
– Кто ты князь иль король, чтоб жизнь мне вершить?..
– Ты сама его выбрала старостой, – не согласился с ней кто-то с Живой полосы.
– Да, сама, – гордо произнесла Бажена, – И что с того? Прежде он думал о нас…
Ей кто-то тут же сказал:
– И все же старостино слово надлежит выполнять…
Она сплюнула в снег и ненавистно вскричала:
– Никто он мне! Никто! А вы, – обратилась она к жителям полосы, – Лучше б думали побольше, а не кидались слепо его приказы выполнять.
Пересвет выслушал предательницу и вынес ей приговор. Изгнали ее, в Айсбенг, в самое сердце изгнали… А мы, волки, так и не тронули ее. Предоставили ей ту смерть, которую женщина так страшилась, боялась.
А умерла она, мучаясь от нестерпимого холода. И главное – одолел ее голод такой, что пришлось ей нас, ненавистных зверей, молить о пощаде…
Но мы не пришли.
Тогда я поняла, что удара ждать можно от человека, к которому прежде был полон доверия. Что в подачке от него может быть подлый, смертельный яд.
И сейчас даже я не верю в милость к нам Пересвета. Ведь, по правде, Бажена всем истину молвила: староста до дрожи в коленях боится наших острых клыков.
А там, хоть дочкой называет, хоть кем…
Страх я почую всегда.
***
Ларре дает мне плотную ткань, с мягким и мелким ворсом – полотенце из Берга. Сам по-прежнему не глядит на меня, смешно, по-человечески, чураясь моей наготы. Волки же к такому привычны. Это людская одежда моему брату смешна.
А сама вспоминаю… Айсбенг. Волков, что подыхают от голода. Красноглазых, что, должно быть, теперь над ними власть обрели. Подмяли под себя мою стаю, поглотили…
Страшно. Что с моими родными будет теперь?
– Ларре, – вдруг по имени его называю, – Чем ты Ворону за помощь тебе оплатил?
Он меня не одергивает как обычно, не просит обращаться к нему не иначе, как к норту. Удивлен. А я сама ошарашена того больше.
Услышал в моем голосе нечто такое, отчего честно мне дает ответ:
– Твоего дона убить, – без лжи и притворства он произносит.
Я застываю. Вот оно как… До чего же все просто!
Об этом вожак красноглазых ведь грезил давно. А где гибель дона, там и власть над всей его стаей будет.
А сама же что наяву слышу голос того мне мерзкого волка – Ворона: «Я передумал. Отдай мне ее, Таррум. Такой платы желаю я больше…»
И ведь заполучить меня ему было бы разумнее, выгоднее. Если бы он распоряжался моей жизнью, смог бы найти способ, как ослабить моего свирепого, сильного волка. А там повергнул бы он Китана… сам.
А его права повелевать моей стаей тогда бы никто оспорить не смог. И назвался бы Ворон нашим могучим доном, и не нашлось бы волка, что стал бы против него.
Но пока… Не казал еще красноглазый своей истинной силы, не доказал, что его могущество непреложно и неоспоримо.
Ведь Китана смог повергнуть не Ворон, а чужак, пришедший с материка, – Ларре.
Его и победа была та.
***
Сижу в другой комнате, чувствую, как по спине, между острых лопаток, стекают капли с моих мокрых волос. А влажные те ведь кажутся того темнее, чернее, будто снятая с печки густая и липкая смола.
Отворяется дверь, появляется грозная Ольда. На меня своими глазами сверкает, но не решается мне ни слова сказать. Кладет на кровать платье, по моде кобриской с тугим и узким корсетом.
На меня глядит женщина с тоскою, с печалью. А сама я на нее смотрю будто затравленно, дико. Она осеняет меня странным, чудным знаком и уходит, тихо шепча:
– Поберегли бы твои боги тебя, девочка…
В ее волосах светится, огнем горит светлая лента, блестящая серебром. Стучит за Ольдой дверь, и успеваю я подумать, что в Кобринской империи не привыкли верить во всесильных богов. Остерегаются рожденные здесь бергских золоченных храмов, лиеских старинных обычаев, напевных молитв, вознесенных к найриттам.
А Ольда богов всевидящих чтит. Носит в своих поседевших волосах узорную ленту, помнит знаки, которые в Кобрине для всех не в чести.
И даже просит найриттов меня поберечь…
А те ведь покровительствуют не только людям, но и могучим, лютым волкам.
Часы в передней бьют гулко и громко. Стучат они звучно, как мое сердце. Перебираю, чешу резным гребнем Заряны темные подсохшие пряди, раздираю в них путаные и мелкие узлы.
Возвращается Таррум. Мне велит:
– Одевайся.