Чтение онлайн

У Дорофеи были на учете больницы, автотранспорт, столовые, продуктовые базы, бани и каждый квадратный метр жилой площади. Красным карандашом метила на схеме: здесь еще возможно поселить человека... Три телефонных аппарата было на столе, она клала трубку и брала другую. Ей казалось, что когда сидишь, то дело спорится медленнее; и она стояла. А на стол с трех сторон нажимали люди. Их стало очень много, они не хотели ждать очереди и шли прямо в кабинет.

Какие-то вещи запомнились на всю жизнь: как ходил, ходил к ней мастер из Харькова, она помогала ему разыскивать жену и детей. Как-то вошел, она подумала: "Опять он тут, а у меня ничего для него нет", а он сказал: "Вы больше не старайтесь, товарищ Куприянова, я узнал, они убиты при бомбежке". Он сказал по-украински: "их вбито", так что она не тотчас поняла... Или как старик в бобровой шапке бранился и лез вперед, а его не пускали; но он растолкал всех, пробрался к столу и требовал, чтобы она занялась с ним. Она сказала сухо: "Вы видите, я говорю с гражданкой", а он взялся за ворот шубы, вытянул шею и стал падать на тех, кто стоял сзади. Его подхватили, отнесли на диван, теперь уже все перед ним расступились. Дорофея вызвала "скорую помощь". Чей-то голос сказал: "Симуляция". Кровоизлияние в мозг - старик умер к вечеру; доктор наук, она забыла каких...

И тут же рядом ерунда. Примчался какой-то хорошо одетый, лицо знакомое, симпатичное и умное, кажется из театра; протиснулся, запыхавшись: "Дорофея Николавна, тут напротив мороженое продают, прикажите, чтобы эвакуированным без очереди"...

Уходила Дорофея с работы поздно ночью. Летом ли, в мороз ли, у нее кружилась голова, когда она выходила на воздух. Иногда в коридоре или на улице поджидал ее Леонид Никитич. Он брал ее под руку и вел домой молча понимал, что нужнее всего ей сейчас тишина. Задавал только один короткий вопрос: "Обедала?" - и они шли дальше по ночным улицам. Приноровился Леня водить ее под руку: уж так-то обоим ловко - и шаг легкий, дружный; за десятки лет выработался этот шаг. Дома был накрыт стол и нагрета вода для мытья, Дорофея садилась и смотрела, как Леня хлопочет, чтобы ее накормить.

– Сыта?
– спрашивал он озабоченно.

– Сыта, - отвечала она, благодарно подняв на него глаза.

Их юность прошла. Им бывало жалко той ранней, сумасшедшей любви... Но вот они вместе, два человека, соединенные близостью, с которой ничто не сравнится. Они знают друг о друге все, что возможно знать. Они прошли через страсть и охлаждение... и остались вместе. Он не обижается, что она - лицо должностное, руководящее, а он - исполнитель, машинист. Он гордится ею и жалеет, что ее "заездили". И она больше не возмущается, что не мечтает Леня о широких сферах деятельности, что для него самое милое дело - свой паровоз, свое депо, свой клуб, где он член правления, - и выше он не рвется, таков уж нрав. Иногда, как прежде, Дорофею огорчает, что у него кругозор недостаточный; что культуры не так много: он, например, охотно читает только исторические романы да приключения, а остальное со скукой... Но она отмахивается от этих огорчений: слишком довольно на работе горького и трудного, дома отдохнуть необходимо человеку, набрать сил для завтрашнего дня... Леня понимает. Как когда-то в юности, он разогревает для нее еду и стелет постель, они вдвоем, - сам усталый и позевывающий, он бодрствует с нею, когда все давно спят... Ленечка, родной. Я теперь до конца поняла, что ты для меня такое. Спасибо тебе, Ленечка, за то, что ты есть у меня...

Учиться Геннадий не любил. Работа его тоже не манила. Жить бы так, чтобы каждую минуту делать то, что в данную минуту хочется. "Самая нормальная жизнь, - думал он, - ни к чему себя не принуждать".

Но он понимал, что это невозможно, не бывает, - и, кой-как окончив девять классов, поступил на шоферские курсы. Когда его мобилизовали, он, на радость Дорофее, попал шофером к генералу, директору ближнего артзавода.

Привозя генерала в город, Геннадий заходил домой. Дома ему не нравилось, там были чужие люди. Он удивлялся матери - зачем пустила эвакуированных, могла, по своему положению, не пускать. Вот у генерала никто не живет.

– Но людям надо же где-то жить!
– говорила Дорофея, в свою очередь удивляясь, откуда в нем эта черствость и непонимание.
– И как я стану к другим вселять, а к себе не пущу? У нас пять комнат.

– Какие это комнаты. Вот у генерала действительно комнаты... Сидишь в халупе, давно могла получить хорошую квартиру...

Генерал, по его словам, относился к нему неплохо, о генеральше он говорил с легкой, на что-то намекающей улыбкой, но служба собачья, машина требуется днем и ночью, спишь когда придется... Выдали сапоги - ну, это спасибо, ношу свои ботинки, сапоги - не обувь для человека, раз надел и сразу растер ногу.

– Удивительно. Как же ты растер, сидя в машине? Люди какие переходы делают в сапогах...

– А черт его знает. Два шага ступил и сразу растер.

"Ему будет плохо в жизни", - подумала она грустно.

Он был демобилизован с первой очередью и вернулся домой. "Ах, хорошо!" - сказал он, переодевшись в штатское. Дорофея спросила:

– Что теперь думаешь делать?

– Отдохну немного, - сказал он, - а там дело найдется.

В шоферах надоело. Учиться - да нет, не тянет...

– За чем остановка?
– спросил Леонид Никитич.
– На любом производстве тебя возьмут с дорогой душой.

– Посмотрю, - сказал Геннадий, - может, и на производство...

Юлька стояла и переводила строгие глаза с отца на мать и с матери на брата...

Оставшись с сыном наедине, Дорофея сказала:

– Генечка, пора тебе подумать серьезно.

И стала говорить, что все трудятся и что цена человеку у нас определяется по тому, что он дает людям. Геннадий перебил:

– Я отказываюсь работать, что ли? Я три года баранку вертел! Думаешь, мне очень хотелось ее вертеть? Вертел же.

– В порядке воинской службы. Потому что призвали.

– В каком бы ни было порядке, а вертел.

– Надо выбрать какую-то точку...

– Вот я и ищу точку. Помоги найти, ну? Ты же всех тут знаешь. Чем агитировать, лучше помоги.

Она помогла. В последующие годы Геннадий служил в экспедиции Союзпечати, по автотранспорту - в Заготзерне, снабженцем в гостинице, опять по автотранспорту - в Главрыбсбыте, администратором в Доме культуры железнодорожников и опять по автотранспорту - в кооперации.

Везде он пробовал работу, как человек, лишенный аппетита, пробует пищу, - брезгливо и недоверчиво; и никакая пища не приходилась ему по вкусу. Он отказывался от должности, его не удерживали.

Ему хотелось иметь собственный автомобиль. Надоело в одном месте заправился и поехал в другое, - хорошо!.. Вот бы матери дали персональную машину.

Дороги у нас плоховаты - ну, построят и дороги...

Твердят: техникум, институт. А где тот техникум, где тот институт, куда ему захотелось бы? И это на несколько лет засесть за учебники и конспекты...

Не то чтобы он намеревался весь век прожить в иждивенцах: он хотел бы хорошо зарабатывать, занимать видное место в обществе... Но чтобы не принуждать себя, чтобы все пришло само собой, без трудов, - а он, Геннадий, каждую минуту делал бы то, что ему в данную минуту хочется.

И так как этого не было и быть не могло, он чувствовал обиду на жизнь. Ему казалось, что она его обманула.

Леонид Никитич уехал в санаторий отдыхать, и в его отсутствие Геннадий женился.

В один прекрасный день он привел Ларису в дом и познакомил с Дорофеей: "Моя невеста". Дорофея не приняла эти слова всерьез: куда ему жениться, еле-еле делает в жизни первые шаги... Лариса ей понравилась тоненькая, с ребячьей фигуркой и большими карими глазами, пугливыми и задумчивыми; детские туфли без каблуков и детская прическа - косы заплетены на висках и уложены назад. За столом Лариса и Юлька сидели рядом, и Дорофее весело было смотреть, как наклонялись над тарелками две одинаково причесанные головки, светлая и темно-русая. Тонкая шейка Ларисы трогательно-беспомощно выступала из ворота блузки... Дорофея ласково угощала застенчивую гостью и думала: может, и поженятся когда-нибудь, девочка скромная и милая и будет красивой, это видно...

Через неделю Геннадий сказал: "Завтра мы с Ларисой идем в загс". Дорофея нахмурилась:

– Нет, ты в самом деле?..

– А что?
– спросил он, нахохлившись.

– Глупости, - сказала она, - разве ты можешь брать на себя такую ответственность. Придумай сначала, что делать с самим собой.

– Ей двадцать лет, - сказал он.
– Она сама за себя отвечает. Сколько было тебе, когда ты выходила замуж?

– Дело не в возрасте.

– А в чем?

У нее засверкали глаза, ей захотелось крикнуть, что он недоросль, мальчишка, состоящий при маме и папе...