Чтение онлайн

– Сколько надо сухой штукатурки?

– Сейчас, - говорит Ефимов и уходит. Остальные стоят и ждут его молча. Через открытые двери доносится резкий голос, читающий нараспев:

Потомки,

словарей проверьте поплавки:

из Леты

выплывут

остатки слов таких,

как "проституция",

"туберкулез",

"блокада".

Для вас,

которые

здоровы и ловки...

Ефимов возвращается со складным метром.

– Значит, по пол-окна, - говорит он.
– Соглашаешься, Виктор? Говори сразу.

– Ну что ж, - отвечает Виктор с таким видом, будто жилотдел уже предложил ему на выбор несколько квартир, одна другой лучше, - можно... Тесновато, конечно...

– За простыней тебе больно просторно, - замечает Ефимов.

– Ладно, товарищи молодожены, - говорит Дорофея.
– Сами знаете, как обстоит дело. Будем все жить удобно, хорошо, а пока приходится потесниться. И немножко больше хозяйственности: лампочку на площадке надо вкрутить, звонок починить, устроиться по-людски...

...Когда она уходила, лекция уже кончилась, Павел Петрович одевался в передней. Девушки подавали ему пальто, и одна с волнением спрашивала:

– А скажите, это правда, что он любил Лилю Брик?

Ефимов хотел проводить Дорофею.

– Не беспокойтесь, - сказала Дорофея, - меня товарищ лектор проводит, - и улыбнулась Павлу Петровичу. Они вышли вместе. Ей хотелось поговорить с ним о Ларисе, спросить, какие же у него планы. Но она воздержалась, - он не казался человеком, с которым можно быть запанибрата. Она сказала:

– Вот вы, значит, чем занимаетесь.

– Да, - ответил он.

Мороз усилился к ночи и крепко щипал лицо. Было скользко, и Павел Петрович взял ее под руку.

– Большое дело, - сказала она, - прививать людям культуру.

– Не так просто, - сказал он.
– Культура культуре рознь. Многим "Сильва" милее Бетховена, а Маяковский - Бетховен в поэзии.

– Насильно ни к чему не приохотишь, - сказала она, - задача - дать человеку самые большие образцы, чтоб ему было с чем ту же "Сильву" сравнивать, а он уж сам сравнит и постарается исправить свой вкус. Для этого, наверно, вы им и читали стихи.

– Да, - сказал Павел Петрович.
– Для этого.

– Слушайте, - сказала она, - а вы знаете, зачем я там была...

И она рассказала про столяра Ефимова и Евгению Ивановну, и про знаменитую Веру, которую она чуть не приняла за душевнобольную, и про комендантшу, которая им всем там мать. Он слушал и сперва смотрел под ноги, а потом повернул голову и стал смотреть ей в лицо - они были одного роста.

– Нет, - сказала она, радуясь, что ему интересно, - это видеть надо, этот ужин в уголку, тарелка на коленях, а в ушах вот такие серьги, - всё, ну всё в этих серьгах, прямо как в зеркале... И знаете, что я вам скажу, продолжала она, - когда у каждого будет хорошее, настоящее жилье, тогда и культура расцветет по-настоящему, вот вы увидите. А как же! Как же! Сейчас иному человеку некуда поставить шкаф с книгами, вы подумайте! А тогда и книги, и рояль, и что хотите...

И замолчала, увидев, что уже дошли до автобусной остановки.

– Вы тоже едете?
– спросила она.

– Нет, - ответил он.
– Мне близко.

– Вы же к нам приходите.

– Благодарю вас.

"А Ларисе привет не передал, - отметила она огорченно.
– Впрочем, они, должно быть, видятся..."

В автобусе было мало народу и так же холодно, как на улице, даже, кажется, холодней. Дорофея пробежала вперед, села на промерзший кожаный диванчик, зябко сжалась, засунув руки в рукава шубки. "Эту сухую штукатурку я из Рябушкина вытяну, - размышляла она (Рябушкин был директор химического завода, которому принадлежало общежитие), - пусть попробует не дать, Ряженцеву позвоню... Совсем немного иногда нужно, чтобы людям жилось лучше... А насчет нового дома, о котором они мечтают, еще придется давать сражение, и не одно... Ох эта мягкотелость чуркинская, обещает квартиры людям, которые вполне могут подождать, а такие, как Ефимовы, опять ни с чем останутся, если не повернуть это все по-справедливому, по-советски..." Автобус останавливался и опять шел, не видно было сквозь толстый лед окон, по каким он улицам идет, лед вспыхивал искрами от встречных фонарей и угасал, у каждого пассажира вокруг головы было белое облако... "Что значит образование, - думала Дорофея о Павле Петровиче, - почти ничего не сказал человек, а сразу видишь, что интеллигентный... Какая разница с Геней, совсем другие и манеры и мысли, ничего нет удивительного, что Лариса влюбилась, хоть и неказист..." Она не заметила, как придремнула. За две-три минуты, что она спала, ей успел присниться сон: она была молоденькая и жила в вагончике; Леня вот-вот должен был прийти и принести сухую штукатурку; она беспокоилась, что его долго нет, они не успеют разгородить вагончик, и им придется расстаться навсегда... А когда кондукторша разбудила ее возгласом: "Разъезжая!" - ей приснилось, что это разбудил ее Леня, поцеловав в губы.

Глава шестая

ОБЛИГАЦИЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО ЗАЙМА

В детстве Саши Любимова главным человеком был отец.

От него все зависело. Он говорил: "В воскресенье мы поедем за город" или: "Нет, в воскресенье я занят". Он отвечал на Сашины вопросы; отвечал серьезно, как взрослый взрослому; учил Сашу, как забивать гвозди и строгать доску рубанком и как стоять на стремянке, чтобы не свалиться. Если Саша не слушался, мать говорила: "Вот я папе скажу".

Отдельную квартиру в новом доме - две комнаты и кухню - им тоже дали из уважения к отцу. Саша помнит, что, когда они со всей мебелью приехали сюда на грузовике, во дворе стояло много людей, все одетые чисто, а один в измазанном фартуке. Человек этот что-то сказал отцу и подал ему большой ключ, и отец что-то сказал и пожал руку измазанному человеку, а другие захлопали. Мать сказала: "Спасибо вам". Измазанный человек ответил: "Пожалуйста, пользуйтесь в свое удовольствие". Поднимаясь по лестнице, Саша спросил: "Папа, кто это?" - и отец сказал, что это самый лучший каменщик в Энске, он сложил для них этот большой дом.

Между домом и улицей был просторный двор. Предполагали засадить его цветами, но дело откладывалось с весны на весну, и все дети были очень рады: без цветов воля, бегай где хочешь и бросай мяч, не боясь, что тебе нагорит.

Однажды они так разыгрались, что стали бросать друг в друга чем попало. Один мальчик с криком "ура!" кинул кусок угля и попал Саше в голову. Кровь хлынула и залила Саше глаза. Он закричал. Мальчишки стихли, взяли его за руки и повели домой: он был слеп от крови. Они еще не дошли до парадного, как навстречу выбежал отец. (Он был дома, выглянул в окно на Сашин крик и все увидел.) "Сашка, Сашка!
– сказал его голос.
– Ну, держись, брат!" - и Саша почувствовал, как отцовские руки подняли его и понесли. Кругом кричали, что надо вызвать "скорую помощь", но отец не отвечал и шел быстро, почти бегом.

– Папа, куда мы?
– спросил Саша.

– К доктору, - сказал отец.
– В поликлинику. Ничего, Сашка, ничего, бывает хуже.

Поликлиника находилась за углом, так что действительно незачем было вызывать "скорую помощь".

Сашу положили на стол, ему было больно и страшно, а отец стоял рядом и говорил:

– Потерпим, брат, будем мужчинами.

А когда они из перевязочной вышли в приемную - Саша в белой чалме и залитой кровью курточке, - их встретила перепуганная мама: она, оказывается, прибежала за ними, но ее не пустили в перевязочную.

– Жаль!
– сказал отец.
– Ты бы видела, каким героем вел себя Сашка.

Саша не чувствовал себя героем, там, на столе, он хватался за руку отца и два раза принимался плакать, так что потом было стыдно перед докторшей. Подняв голову в чалме, Саша вопросительно взглянул на отца: зачем он сказал маме неправду? Отец улыбнулся ему сверху, и Саша подумал: "Это он меня учит на следующий раз, чтобы, когда еще случится такое, я держался как следует".

В середине лета отец брал отпуск, и они все трое ехали к бабушке в Курскую область. Бабушка была колхозница; у нее был дом, огород, корова и большие серые гуси. За огородом сад - вишневые деревья, усыпанные красными точками, и яблони, только яблоки никогда не созревали при Саше, так он их и не попробовал... У крылечка цвели оранжевые ноготки на толстых прямых стеблях. Бабушка говорила: "Люблю этот цветок, без прихотей он, а пахнет солнышком". Она растирала в ладонях листья ноготка и нюхала; и Саша растирал и нюхал, ему этот запах тоже нравился. Ему казалось, что и подушка, на которой он спал у бабушки, и бабушкино платье, и вся ее усадьба пахнут этим крепким солнечным запахом.

Мать ловко орудовала у деревенской печи ухватом и длинной кочергой, а отстряпавшись, брала тяпку или грабли и шла в колхоз - приработать трудодней для бабушки. Она ходила по деревне босая, в сарафане, с голыми руками. Руки и белые ноги ее покрывались золотистым загаром, а на груди образовывался отчетливый малиновый треугольник - по вырезу сарафана. Однажды, вбежав в сад, Саша увидел, как отец целовал мать в этот малиновый треугольник. Саше стало стыдно, что они занимаются глупостями; он ушел, сделав вид, что ничего не заметил.